— Это плохо, — сообщил Гарвин. — Люди, глаз не открывайте, ослепнете. Аиллена, может, еще пару Шагов? Пусть снег, пусть зима, но деревня или хотя бы дорога…
Шаг. Густой хвойный лес. Сплошные корабельные сосны стеной, высокой настолько, что приходилось запрокидывать голову, чтобы увидеть ветки. Те же сосны, поваленные в полном беспорядке. Непроходимый подлесок.
Шаг. Снег и вода в реке, стремительная настолько, что не замерзала, сплошной скоростной поток, без бурунов и барашков. И никаких признаков моста. Дисквалифицировалась Светлая.
Шаг. Деревня, сожженная или сгоревшая совсем недавно, на почерневшем снегу странные следы, жуткий запах.
Шаг. Словно метелью, а не быстрыми руками взвихриваются огромные двуручные мечи и вовсе не длинные кинжалы, снег залит алым, бешеные синие огромные глаза под закрывающим голову сверкающим шлемом, кольчуга рассечена, кровь при движении брызжет по сторонам, но это словно и не мешает, словно и не кровь…
Шаг. Полная народу площадь, снег вытоптан и замызган. Дикие крики ворон и странная тишина в толпе. Виселицы с трупами, кое-где уже переходящими в состояние скелетов, вязкий запах смерти, которого словно и не замечают люди, лица мрачны и ожесточены, а на эшафоте молчаливая очередь, снег падает на длинные шелковистые волосы…
Шаг. Дорога, уходящая к горизонту, хмурое закатное солнце и отблески этого вечернего пожара на снегу.
* * *
— Все, — решительно сказал шут, — дальше — ногами. Она устала.
— Ногами так ногами, — легко согласился Гарвин, ласково проводя рукой вдоль спины Лены, не касаясь, — и сразу стало легче, хотя ее все еще трясло. — А можно и привал. Дров сколько угодно, мороз невелик, можно и отдохнуть.
Милит заворчал что-то неодобрительное, что относилось явно не к предложению шута, а к манипуляциям Гарвина.
— Не надо мне так чрезмерно облегчать жизнь.
— Не надо? — удивился эльф. — Чем же успел прогневить тебя этот неведомый мир, если ты готова залить его своими слезами? Или я неправ? Ты слишком близко к сердцу принимаешь войны. И казни.
Маркус деловито вытаптывал площадку под костер, шут положил свой мешок и усадил на него Лену.
— У меня было впечатление, что я себя увидел, — произнес вдруг Милит с певучим эльфийским акцентом. Волновался. — Все то же самое: двуручным мечом по кольчуге, в том же месте…
— И даже глаза синие, — поддакнул Маркус. — Я тоже едва не принял его за тебя. Все-таки вы, эльфы, на одно лицо, не в обиду будь сказано.
— Может, это все Трехмирье? — тихо спросил шут. — Этот эшафот…
— Нет, в Трехмирье люди бы ликовали, — возразил Гарвин, — а там — вовсе нет. Я бы сказал, наоборот. Сочувствовали. Но молчали. Наверное, за сочувствие тоже полагается нечто… в виде виселицы. Там висели вперемежку эльфы и люди. Я бы в этот мир вернулся посмотреть… Не надо гневных взоров, я не предлагаю, а говорю свое мнение. И все. Решать все равно ей.
— И она вернется, чтобы спасти еще парочку эльфов! — взорвался Маркус. — А какой ценой?
— Какой? — заинтересовался Гарвин. — Какой ценой она спасла уже парочку эльфов?
— Дурак ты, хоть и некромант, — сообщил шут, опускаясь на колени около Лены и обнимая ее. — Давно тебе, видно, ушей не резали. Увидят твою роскошную шевелюру — и стрелу пустят. Ладно, если в тебя, а если в нее?
— Мы вернемся туда, — сказала Лена. — Хотя бы вдвоем с Маркусом. Странница я в конце концов или нет?
— Нет, — удивительно слаженно ответили они квартетом и засмеялись. Продолжил Маркус:
— Ты Светлая, это определенно, но не Странница. Не нужно возвращаться. По-всякому не нужно. Будь ты Странницей, ты была бы одна, ну, с кем-то одним, но не с такой оравой. Где-то убивают эльфов, где-то — людей, а где-то — тех и других.
— Мы вернемся. В тот, где война, или в тот город… Я хочу знать. Должна знать.
— Что знать? — рявкнул Маркус. — Что бывает война? Что люди убивают друг друга? Нечего тебе делать на войне!
— Нечего, — дуэтом согласились эльфы.
— Война — это тоже жизнь… — начала было Лена, но шут ее мягко прервал:
— Война — это смерть. Давайте пока об этом не будем. Ведь не сейчас же ты хочешь возвращаться?
— А ты будто и не против? — удивился Милит.
— Я с ней, — пожал плечами шут. — Я не хочу, чтобы она видела кровь, казни, войну. Но если она пойдет, я пойду с ней.
— Ну куда ей войну? — беспомощно сказал Маркус. — Какую ей войну, если она от капли крови в обморок падает? Если у нее душа болит только от разговоров о чужой и кончившейся войне?
— Маркус, в моем мире тоже есть войны, и такие, какие вам и не снились. Я знаю о них.
— Знать о войне и знать войну — разные вещи, — как-то сухо сказал Милит, разламывая руками ветки толщиной с небольшой бревнышко. Воин. Солдат и главнокомандующий одновременно. Синие глаза, разрубленная кольчуга и кровь на снегу. Нет. Там была осень. Но синеглазый эльф не был просто похож на Милита, это просто был тамошний Милит, как та тощенькая девчонка на площади Ленина и на другой площади. Одна и та же, но в разных мирах. Наверное, есть где-то еще Маркус Гарат, Рош Винор и Ленка Карелина. — Ставь палатки, шут. Надо будет согреть там воздух, и не пугайся, не магией. Есть много других способов.
Гарвин оказался перед ней, но не на коленях, просто на корточки присел.
— Не сердись. Ни на меня, ни на них. Они правы, тебе не нужно видеть войну.
— И не нужно спасать эльфов?
— Тем более не нужно, — серьезно ответил он. — Ты уже на всю жизнь наспасалась.
Он легко поцеловал ее в щеку, что делал вообще-то крайне редко, и занялся дровами. Лена наблюдала за ловкими движениями шута, собиравшего каркас палатки (телескопические трубочки из какого-то невесомого, как алюминий, но гораздо более прочного сплава, всего несколько штук, а эффект потрясающий), за тем, как Милит откапывает из-под снега несколько плоских камней и кидает их в костер — как только он их увидел там? Маркус набрал снега в чайник и подвесил его над огнем, и более недовольным Лена его еще никогда не видела. Почему она решила, что надо вернуться? Точно не из-за слов Гарвина, потому что эта мысль мелькнула еще там. Хотелось знать, что думали те люди на площади, глядя, как поочередно казнят эльфов. Хотелось знать, за что так отчаянно дрался тот другой Милит… Этот дрался, чтобы задержать людей и дать возможность уйти эльфам, а потом, когда его окружили, когда остался один, дрался не за свою жизнь, а за свою смерть — легкую смерть…
Магии у него уже не было, израсходовал всю, выжег себя и умер бы, даже если бы вырвался из того боя. Был только меч, большой, по росту, и где было невысоким людям дотянуться до него своими короткими клинками, да вот беда — у кого-то оказался двуручный, да хорошей работы, рассекший куртку с металлическими пластинами, кольчугу, ребра… Если бы не доспехи, пополам бы разрубил. И словно через эту рану вышел кураж, весь азарт битвы, сразу нахлынула усталость. Он покачнулся, оперся на меч, и тот легко ушел в землю, и он не удержал равновесия, упал навзничь, уже понимая, что умер, да так обидно — не в бою, а все-таки на кресте…Зато остальные УСПЕЛИ.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
