мы по крайней мере будем располагать прямыми уликами — пленкой. Хотите?
— Нет, — Аврора даже отмахнулась. — Нет, что вы, я у матери живу, я не знаю даже, как я ей все это объясню. И потом, это все равно… это ведь не защитит меня от него; Я Гусарова знаю. Он всегда говорил: для него преград не существует. И это правда. Он не только так говорит, он и думает именно так.
— Вот мой телефон на всякий случай и телефон нашей дежурной части, — Колосов подал Авроре листок, — если что — звоните.
Она молча, без особого энтузиазма спрятала листок в сумку.
Никита проводил ее до машины. Пожилой водитель-«частник» сладко кемарил, откинувшись на подголовник. Аврора села на заднее сиденье его старенького «Вольво».
Колосова в Столбах ждали дела. Аврору дома ждали дети. Она ехала и думала, перебирала в памяти вопросы, свои ответы. И вот неожиданно перед ее глазами всплыла яркая картина — та самая, которую она все последние дни так тщательно гнала от себя. Ослепительно белый кафель, мраморная раковина в туалете ресторана. Она, Аврора, стоит над этой раковиной, смотрит на воду, льющуюся из крана. Смотрит тупо и отрешенно, словно не понимает, где находится, не узнает места. А ее телефон валяется тут же на мраморной столешнице умывальника.
Ах да, она же разговаривала с Гусаровым в туалете. Вышла, выбежала из-за стола, из зала, ловя на себе их недоуменные, косые, насмешливые взгляды. А потом… А потом она никак не могла унять дрожь, заставить себя вернуться туда, к ним за стол. Старалась, собиралась с духом и… Никак не получалось. Страх леденил сердце. А потом… Что же было потом? Что ей так больно, так щемяще больно и противно вспоминать?
Вот она стоит возле умывальника и смотрит на льющуюся из крана воду. Дверь открывается, и в туалет сначала заглядывает, а затем и заходит Студнев. Приближается к ней. Вот его руки уже на ее плечах. Он обнимает ее, она чувствует его дыхание, слышит его шепот: «Вот ты где прячешься… Какая ты сегодня… Я все смотрел на тебя, весь вечер только на тебя, не мог наглядеться… Не могу без тебя, не могу жить, Наташенька…»
Его руки сжимают, гладят, ласкают ее тело, расстегивают «молнию» платья на спине, его губы впиваются в ее обнаженные плечи. Он пытается спустить тоненькие бретельки ее вечернего платья, обнажить ей грудь. Она чувствует, как он расстегивает «молнию» и на своих брюках, прижимается к ней, что-то глухо бормоча, приподнимает ее, пытаясь усадить на холодный мраморный умывальник. Шепчет что-то невнятное, но она слышит лишь свое полузабытое имя — «Наташка, Наташенька»… Она молча отталкивает от себя его руки, но он сжимает ее все крепче. Его голос… Она словно слышит его впервые, не узнает, так же, как и минуту назад голос мужа: «Ну что ты, что? Ну не вырывайся ты, не отталкивай меня, нам будет хорошо, как всегда было раньше… Да не отталкивай ты меня, ты, сука!»
Ей не хватает воздуха, рука нашаривает в луже на умывальнике телефон. И она бьет Студнева им по голове. Не сильно. Не больно. Но он тут же отпускает ее. Он тяжело дышит. Она видит, она понимает — ему плохо. Недаром сейчас только что на допросе ее спрашивали об этом — было ли ему плохо? Не жаловался ли он ей? Нет, Студнев ей не жаловался. Но она видела это своими глазами.
Аврора смотрит в окно машины, отворачивается от шофера, чтобы не показать ему свои слезы. Вроде бы и причины нет — а они все текут и текут.
Глава 20
И КАЖДЫЙ НА СВОЕМ РАБОЧЕМ МЕСТЕ
После кладбища, как никогда в жизни, Кате хотелось хлеба и зрелищ. Однако ничего не получилось. С Никитой они расстались у подъезда, и все было как р чеховской пьесе: до свиданья, до свиданья… Быть может? Ах, нет… Наверное? Нет, лучше не стоит…
Все это даже не заслуживало того, чтобы помнить. Но Катя помнила целых десять минут. Было чертовски досадно, что слова «я тебе позвоню» пришлось произносить ей самой. Колосов молчал как рыба. О чем-то думал, весь такой из себя сосредоточенный и углубленный. В другой раз Катя не обратила бы на это внимания, но в эту субботу было обидно: как так? Почему?
Когда она в гордом одиночестве ужинала, а телевизор гремел (показывали «Войну и мир»), нежданно-негаданно позвонила Анфиса Берг.
— Где ты была? — спросила она. — Я тебя весь день сегодня разыскиваю.
— Я была на кладбище, — ответила Катя, следя с замиранием сердца, как раненый князь Болконский созерцает в туманной дымке Наполеона, объезжающего поле сражения, — вашу Воробьеву сегодня хоронили.
— А я тоже о ней все время думаю, — призналась Анфиса, — ты повидаться снова со мной не хочешь?
— Хочу, — сказала Катя.
— Я как раз завтра на натуре работаю. Добрынинскую пощадь знаешь?
— Конечно.
— Давай тогда завтра там и встретимся, напротив «Макдоналдса», — в голосе Анфисы послышался смех. — Помнишь, ты говорила, что хочешь посмотреть, как я снимаю?
— Во сколько встретимся? — бодро спросила Катя, следя за тем, как на экране дуэлянт и бретер Долохов чувственно и нагло разглядывает дам в ложах театра.
— Ну, я уже насчет машины договорилась, и освещение мне надо нужное поймать. Встретимся в пять. Утра. Что, слабо?
—Н-нет, отчего же слабо, — Катя, хотя голос ее звучал не совсем уверенно, как раз в этот самый миг представляла себя тоже кем-то в гусарском ментике, лихо стреляющимся на дуэли с обидчиком, — ради вас, прелесть моя, все, что угодно.
— Анфиса, что молчишь? Хочешь что-то спросить еще, нет?
— Ты меня все еще подозреваешь в убийстве Студнева?
— Я о тебе часто думаю, Анфиса.
— Ладно, — Берг вздохнула, — тогда до завтра. Смотри не проспи.
И Катя решила больше ни о чем не думать. Пусть все идет как идет. Самое лучшее в этот летний субботний одинокий вечер смотреть киноклассику до самого конца: кони, знамена, кивера, эполеты, ядра, пули, лафеты орудий, свечи, карты на зеленом сукне, собольи шубы, персидский ковер, дуэльный пистолет на мавританском столике на волчьей шкуре у русской печки…
Звонок будильника. Сон кончился. Это был только сон…
Кате крупно повезло: прямо у дома на сонной набережной в пятом часу утра в воскресенье ей попалась патрульная милицейская машина. Катя остановила коллег, показала свое служебное удостоверение, наврала с три короба, и патрульные, поверив, великодушно подвезли ее. Они как раз объезжали свой участок Садового кольца.
Анфису Катя увидела…
