Ремень громко щелкнул. В нас с Питером должна въехать фура. Какая разница, будет у Питера ремень застегнут или нет?
О, Господи. Что же я творю?
На светофоре наконец загорелся зеленый, и мы въехали на мост, направляясь к Сент-Игнасу на ту сторону пролива. Живот свело, я вцепилась в баранку. На мосту был полный бардак. Две правые полосы перекрыты, и движение в обе стороны идет полевым. Посреди дороги стоят громадные машины и здоровенные прожектора, превращающие подступающую ночь в яркий день для бедолаг-рабочих, вкалывавших изо всех сил, чтобы успеть до туристского сезона. Только они уже опоздали. Полосы разделяли красные конусы, их легко было переставить, если надо, и направить машины по другой стороне. Мост длиной в невероятные пять миль, и не найти и фута, который не нуждался бы в ремонте.
Питер вздохнул свободней, когда мы вышли на нормальные сорок миль в час — как и встречные машины, отделенные от нас какими-нибудь тремя футами. За двумя свободными полосами и толстенными балками виднелись острова, серые и неясные на таком расстоянии. Высота у нас была заметная, и я подавила мгновенный приступ страха. Вопреки сказкам, ведьмы летать не умеют. А если умеют, то на посохе из красного дерева, который стоит подороже «конкорда».
Питер? — позвала я. Не нравилось мне молчать.
Все хорошо, — откликнулся он, сжимая статуэтку. Сердитый голос был совершенно не такой, как у Ника. Я не сдержала смущенной улыбки, вспомнив, как меня так же доставала Айви. Желудок опять сжался.
Я не собиралась спрашивать о твоем самочувствии, — сказала я, перебирая амулеты у себя на шее. Один от боли — боль от удара при аварии он не перекроет, — второй для того, чтобы сберечь голову от сотрясения. Питер отказался от обоих.
Я опять посмотрела в зеркало убедиться, что Айви с Дженксом на месте.
— Фары включить не надо? — спросила я. Это наш заранее оговоренный сигнал был, что все отменяется. Мне хотелось, чтобы он сказал «надо». Не хотела я это делать. М не сейчас казалось не важно, что будет со статуей. Другое дело — Питер. Мы можем что-то другое придумать.
— Нет.
С его стороны светило закатное солнце, я прищурилась.
— Питер…
— Я уже все слышал, — сказал он хрипло, не меняя напряженной позы. — Не надо, прошу. Все сводится в итоге к одному: я умираю. Умираю давно и мучительно. Жить я прекратил три года назад, когда медицина и магия оказались бессильны, и боль постепенно отобрала все. От меня ничего не осталось, одна только боль. Я два года продержался только на мысли, что желать избавиться от боли — трусливо, но сейчас и это не помогает.
Я на него глянула и вздрогнула, увидев вместо него Ника — со стиснутыми зубами и жесткими карими глазами. Слова прозвучали так, словно он не в первый раз их говорил. Под моим взглядом он расслабил плечи, отпустил ручку двери.
— Нечестно по отношению к Одри так тянуть, — сказал он. — Она заслуживает сильного друга, способного встать рядом, способного укус за укусом встретить ее страсть, которую она так хочет мне показать.
Не могла я пропустить это мимо ушей.
А стать нежитью — это честно? — Он опять стиснул зубы. — Питер, я видела неживых. Это будешь не ты!
Да знаю! — воскликнул он, потом добавил тише: — Знаю, но ничего другого я ей предложить уже не могу.
Под колесами гулко загудел воздух, перекрыв шум мотора — мы проезжали первые решетчатые пролеты, установленные для облегчения конструкции.
— Она знает, что это буду не я, — спокойным голосом сказал Питер.
Он вроде был настроен говорить, и я хотела послушать. Должна была.
Он поймал мой взгляд и улыбнулся испуганной мальчишеской улыбкой.
Она говорит, что это неважно. Когда-то я танцевал с такой страстью, что сводил ее с ума. Я хочу танцевать с ней снова. Я ее вспомню. Вспомню нашу любовь.
Но не почувствуешь, — прошептала я.
Она будет любить за нас двоих, — твердо сказал Питер, глядя на проплывающий мост. — А со временем я научусь ей подыгрывать.
Ошибаешься.
Питер… — Я потянулась включить фары, но он остановил меня, взяв за руку дрожащими пальцами.
Нет, — сказал он. — Я уже мертв. Ты помогаешь мне только измениться.
Я ему не верила. Не хотела верить.
— Питер, ты еще так много не пробовал. Ты должен попытаться. Каждый день появляются новые лекарства. Я даже знаю, кто тебе поможет.
Трент, — подумала я, и сама себя выругала. Что это я придумала?
— Я пробовал все, — тихо сказал Питер. — Легальное и нет. Слышал все уверения, верил обещаниям, пока впереди не осталось ничего, только смерть. Меня переставляют с места на место, как настольную лампу. Рэйчел… — Его голос прервался. — Ты не поймешь, ты еще живая. А я нет, и если это случится с тобой… Ты просто поймешь.
Машина впереди мигнула стоп-сигналом, и я сняла ногу с газа.
Зато лампа освещает комнату, — слабо запротестовала я.
Если лампочка сгорела — нет.
Он поставил локоть на окно и уперся подбородком в ладонь. Заходящее солнце вспыхивало на нем из-за мостовых опор.
— Может, смерть станет мне спасением, — сказал он под грохот встречного грузовика. — Может, после смерти я смогу делать добро. Живому мне это не удавалось.
Я с трудом проглотила ком в горле. После смерти он вообще ничего делать не станет, если только это не будет нужно непосредственно ему самому.
Все будет хорошо, — продолжил Питер. — Смерти я не боюсь. Я боюсь умирания. То есть не то что процесса, а того, как буду умирать. — Он рассмеялся, но с горечью. — Де Лавинь говорил как-то, что только две вещи в совершенстве умеют делать все — рождаться и умирать. Стопроцентный успех. Так что я не ошибусь.
От мертвеца такое слышать интересно, — сказала я, задерживая дыхание — мимо проскочил большой грузовик, загромыхал по решетке, которую мы миновали. Все неправильно. Все это чудовищно неправильно.
Питер снял руку с окна и посмотрел на меня.
— Он сказал, что только одно от нас зависит в момент смерти — наши чувства. Можно трусить, а можно сохранять мужество. Я хочу встретить смерть смело — даже если будет больно. Я устал от боли, но еще немного выдержу.
Меня начало трясти, хотя воздух был нагрет заходящим солнцем, и окно у меня было опущено. Он навсегда лишится души. Вот эта искра созидания и сочувствия — она уйдет.
Можно… можно я задам тебе вопрос? — осмелилась я. Поток машин по встречной стал реже, я в душе взмолилась, чтобы не перекрыли еще одну полосу. Нет, наверное просто Ник ехал медленно, чтобы встретиться с нами посреди моста, как запланировано.
Какой?
Голос у него был усталый и измученный, у меня желудок узлом стянуло от его безнадежности.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
