Мохов зло посмотрел на монитор: свадьба пела и плясала, — тебя тоже спросят — не волнуйся. Очередь дойдет.
Симонов откинулся на спинку дивана, потом потянулся к бутылке и налил себе и Мохову коньяка — полные рюмки.
— Левка Сайко наш как старается, — сказал он, словно без всякой связи с предыдущей темой, кивая на монитор, где Сайко нервно и вдохновенно командовал стаей официантов, — прямо наизнанку выворачивается от усердия. Спит и видит парнишка, как бы Полякова из шефов выпереть и самому на кухне главным по горшкам сесть. Марьяша все время жалуется — замучил кляузами. Первым очень хочется быть, лидировать. Пусть на кухне… А по виду не скажешь, правда? А вот интересно — в мечеть-то он ходит, нет?
— Понятия не имею, — огрызнулся Мохов.
— Врет он все, по-моему. Какой из него мусульманин? — Симонов вздохнул. — А вот повар он недурной. С фантазией. Особенно национальная неадаптированная кухня ему удается — магрибская, кондовая. Например, рыбный тажин.
Мохов быстро посмотрел на Симонова.
— Ты о чём? — спросил он. — О чем ты, черт тебя побери?!
— О чем? Да я все об одном и том же, — Симонов налил себе еще и одним духом осушил рюмку. — Значит, Петруха, менты тебя про тот ужин спрашивали?
— Спрашивали, — эхом откликнулся Мохов, — но… про ЭТО я им пока ничего не сказал.
— Правда? — Симонов словно бы удивился чему-то. — А ты это зря, братишка. Надо было сказать, надо…
Он потрепал Мохова по плечу, поднялся с дивана, пошатываясь, вышел к коридор. В дверях зала его остановили официанты. Не пропустили дальше.
— Нельзя, Серафим Николаевич, в таком виде туда никак нельзя, — умоляюще шептали они хором, — дипломатический скандал может выйти. В таком виде, а? Ну что это такое? Марья Захаровна снова сердиться будет, шли бы вы лучше домой.
В зале гремела восточная музыка. Мигали фотовспышки. Шеф-повар Поляков через весь зал торжественно вез на сервировочном столе еще одно ритуальное свадебное магрибское блюдо — томленную на углях баранью голову. Муж-дипломат принял ее из рук Полякова с церемонным поклоном, передал жене-балерине. Капли бараньего жира упали на платье от «Живанши». Музыканты грянули во всю силу, приглашая молодых и гостей к свадебному танцу. Перед тем как вывести жену из-за стола, дипломат передал ей свой подарок — черный сафьяновый футляр, а в нем бриллиантовое колье.
Юная балерина проглотила жирный кусочек отрезанной бараньей губы, получила колье, подала мужу-иностранцу руку. Гости зааплодировали. А тут Серафим Симонов, еле сдерживаемый в дверях тремя официантами, хриплым от коньяка голосом рявкнул на весь зал? «Горько!» так, что зазвенели жалобно хрустальные бокалы на свадебных столах, а одна из канареек в клетке над фонтаном скончалась, бедняжка, от разрыва сердца,
Глава 25
НА СОЛНЦЕ И ПРИ СВЕЧАХ
О том, что таллиум сульфат достал Юрий Воробьев и затем передал его своей сестре, Катя узнала наследующее утро. Колосов сам сообщил ей об этом. Однако позже, когда Кате неожиданно снова позвонила Анфиса Берг и спросила, есть ли новости, Катя слукавила: новостей нет.
— Я тут в центре сегодня, — сказала Анфиса, помолчав, — если хочешь, давай встретимся в обеденный перерыв?
— Хорошо, давай, — согласилась Катя. Повесила трубку, погрузилась в работу: в последнее время для «Криминального вестника Подмосковья» все шло прямо с колес — от банальных бытовых убийств на почве пьянства до изъятия микроскопических доз героина во время облавы на сельской дискотеке. О новостях Колосова и неожиданном, если не сказать подозрительном, звонке Анфисы Катя пока запретила себе строить какие-то догадки. Над делом об отравлении, которое представлялось Колосову, судя по его бодрому тону, почти решенным, точно над затхлым болотом — Катя отчего-то представляла себе именно болото, затянутое жирной тиной, — сгущался невидимый ядовитый туман. Катя почти физически ощущала его. И суть была даже не в том, что теперь они точно знали, кто достал яд и по какой причине могла быть отравлена официантка Воробьева, а в том, что, несмотря на все факты и версии, догадки и предположения, в этом темном деле до сих пор напрочь отсутствовали какие-либо ориентиры.
Лично для Кати в этом ядовитом тумане не горело пока ни единого маяка. И это ее особенно тревожило и угнетало, потому что чувствам своим Катя привыкла доверять. Нет, дело было даже не в Анфисе, не в ее столь участившихся, настойчивых звонках. А может, и в ней. Только Катя не желала самой себе признаваться в этом. Признаваться было как-то страшновато.
И самое печальное — поделиться своими сомнениями, посоветоваться тоже было не с кем! Муж — «драгоценный В.А.» — был далеко и опять не звонил. И закадычный друг детства Мещерский тоже словно забыл про существование Кати. Они отдыхали на море, загорали на пляжах, ходили под парусом, знакомились с девицами в аре. Катя просто пропадала в своем одиночестве, сомнениях и тревогах.
С Анфисой они встретились возле здания телеграфа на Тверской ровно в час дня. Было душно, немилосердно пекло солнце. Катя подумала: не дай бог Анфиса снова потянет ее в какую-нибудь пиццерию — это в такую-то жарищу!
— Вот, хотела тебе показать. Тебе первой похвастать, — Анфиса (она была в розовой майке, необъятной, как римская туника, в летних бриджах клюквенного цвета и соломенной шляпке с кокетливо опущенными полями) вручила удивленной Кате какой-то журнал — не слишком толстый, зато очень красочный и стильный, с отменными фотоснимками, посвященными новинкам высокой моды, светским новостям и рекламе крема для бритья. Катя посмотрела на снимок, открытый Анфисой: парень на фоне кирпичной стены, исчерченной граффити — загорелый обнаженный торс культуриста, потертые джинсы явно из дорогого мужского бутика. На твердом красивом лице — то ли улыбка, то ли издевка. А рядом у ног — смешная и нелепая лохматая дворняжка. В собачьих глазах — преданность и обожание.
Катя посмотрела на фото, на Анфису…
— Вот, — сказала та, — хоть что-то осталось от него этому свету…
Только тут Катя узнала Максима Студнева. Он все еще продолжал улыбаться с глянцевого разворота. Катя молча вернула журнал Анфисе. Что надо было сказать? «Отличный снимок!», или, «Выброси его из головы, забудь!», или: «Ты все-таки фотографировала его?»
— Постой, — Анфиса удержала ее, — ты спешишь, да? А сейчас Мохов подойдет. Он опять вчера вечером звонил мне. Снова никакой. Сказал — ресторан открылся… Я ему раньше говорила, что ты в милиции работаешь. Делом этим занимаешься. И что ты моя подруга, наш, в общем, человек… Он просил устроить ему встречу с тобой, поэтому я тебе и позвонила. Где же его только
