Стук падающих в урну камней казался Ильгару громовыми раскатами. Он внимательно смотрел, кто какой камень берет. Старался встретиться взглядом с каждым, кто принимал участие в его судьбе. Черных камней было больше, и это не удивляло.
— Закон есть закон… — прошептал десятник.
Палач вошел в зал. Облаченный в черное и синее. Громадный, могучий и безжалостный, как и любая кара. Длинные кожаные перчатки были усеяны медными шишечками.
— Разжалован, — провозгласил Аларий.
Палач одним легким движением преломил клинок. Подошел и вручил обломок подсудимому.
— Твоя служба закончилась, солдат.
И снова решетка, снова четыре стены. Снова взаперти.
Крохотное окошечко под потолком и медные лунные лучи, скользящие по пыльным булыжникам и глиняному полу. Смрад из выгребной ямы в углу. Засаленный лежак, засаленное рубище, засаленный воздух. Минимум света. Плен для тела — свобода для мыслей… черных.
Единственной вещью, которая осталась при Ильгаре, был плетеный браслет.
Ладони пекло — они до сих пор помнили, как в них вложили рукоять сломанного меча.
Карцер отличался от каменного мешка, в котором дожидался перового суда Ильгар, лишь тем, что здесь имелся набитый прелой соломой тюфяк, а не дырявое одеяло, смердящее мочой и потом. Да воду раз в сутки приносили не в старом бурдюке, из которого разило тиной, а в глиняном кувшине. Живительная влага отдавала железом, но была чистой и вкусной. Сухари, приправленная топленым жиром похлебка из чечевицы — еда всегда была холодной и дряной на вкус, но помогала поддерживать силы.
«Всяко лучше сырой крысятины», — усмехался про себя Ильгар.
Браслет казался насмешкой. Памятью о том, чего лишился жнец. Но… река судьбы прихотлива. Ни одни воды — даже коварного Ирхана — не способны удивлять так, как она, не способны путать, а главное — давать надежду.
Разжалованный десятник не спал. Он сидел на тюфяке, размачивал в воде сухарь и глядел в окно. Слушал, как на улице где-то вдали играет музыка. Казалось, там выступает целый оркестр. Впрочем, ничего удивительного. Даже в настороженной Сайнарии случались залихватские гуляния.
Но вот один звук отделился от сонма. Поплыл, затмевая и заглушая все другие инструменты. Стал самым ярким, самым чистым, самым честным. Он приблизился, заполз через решетку и заполнил карцер.
Ильгар встал. Подошел к окну и, повиснув на прутьях, подтянулся.
С этой стороны было темно. Ни огонечка вокруг — только стены внутреннего двора, в котором, как помнил бывший десятник, находились столбы для порки провинившихся.
Музыка была там.
Она без света сияла в ночи.
«Скрипка…»
Редкий нынче инструмент. Менестрели и просто бродячие музыканты, переигрывающие чужие и известные песни, пользовались флейтами, барабанами, дудочками и лютнями. Эта же мелодия, казалось, рождалась из самой природы. Из воздуха. Из земли. Из огня и воды. Казалась частью самой Ваярии, как ветер или снег.
Заключенный почувствовал, как трепещет сердце. Во рту сделалось сухо, глаза защипало…
— Прекрати, — попросил неведомо кого Ильгар. Непонятно почему, почувствовал злость, быстро переродившуюся в ярость: — Прекрати сейчас же!
Его крик утонул в густой ночи, а музыка и вправду смолкла. Сразу стало темнее и на душе заскребли кошки…
— Не сдавайся, — в камеру долетел шепоток. Красивый женский голос с хрипотцой. — Жди и верь. Будет больно. Меняйся. Хоть станет еще больнее. И, да — она уже рядом.
В коридоре послышались шаги. На стенах заплясали тени.
«Стражники», — холодно подумал Ильгар, приготовившись получить заслуженную взбучку.
Но перед решеткой замерла она.
Ильгар узнал. Не мог не узнать. Даже под бесформенным мужским плащом. Сделал три шага к чугунной решетке, отделяющей его от любимой.
— Я потерял перчатку. Извини. — Слова царапали глотку.
— Но ты не потерял себя. — Теплая ладонь коснулась его груди. Огонь в небольшом медном фонаре казался золотым, а знакомо-забытый запах любимой служил доказательством, что это не сон. — Я слышу, как бьется твое сердце. Сейчас мне большего не нужно.
Она резко развернулась, собираясь уйти, но десятник сорвал с запястья браслет и, ухватив девушку за рукав, развернул к себе.
— Надень. Или Просто сохрани. Он сбережет твою красоту… так говорили эйтары.
— Я подожду, — в глазах Рики блеснул огонек. — Надену, когда придет время. Ждать недолго.
Девушка улыбнулась.
Вскоре в коридоре вновь стало темно и тихо. Молодой человек, совершенно разбитый и вымотавшийся, дремал, повиснув на прутьях. А за окном переливалась изумрудными трелями скрипка.
На втором суде Аларий не появился. Видно, удовлетворился тем, что молодой жнец остался без десятка и выброшенным из армии. Зато народу теперь собралось побольше. Городские чины, трое писарей, преатор Карвус, горожане, заслужившие честь и доверие решать судьбы подсудимых, и рядок пышно разряженных и веселых нобилей. Когда Ильгара ввели в зал, они смолкли, внимательно разглядывая его. Разжалованный десятник продолжал держать голову высоко, не прятался от взглядов, а в руке сжимал обломок меча. Почему-то парню казалось, что он не должен стесняться своей судьбы. Если даже Рика от него не отвернулся, чего самому терзаться? Он знал, что поступил правильно во время первой встречи с Элланде и никого не предал в плену.
Знать приготовилась к интересному зрелищу, горожане выглядели посуровее и собраннее. Карвус, со скуки, перекладывал перед собой листы, а писари уже вовсю скрипели по пергаменту перьями.
— Итак, — народный преатор положил ладони на стол. — Мы собрались, чтобы решить…
Дверь заскрипела. В зал вошел размашистой походкой Ракавир. В доспехах, белом плаще. Его темные волосы были зачесаны назад, лицо казалось жестким и властным. Этот человек выглядел могущественным. Это чувствовалось в каждом его движении.
— Воспользуюсь правом участвовать в суде, — громко проговорил он. — Случай вопиющей глупости, господа. Фарс.
Он без обиняков уселся рядом с преатором. Тот скорчил капризно-обиженную гримасу, будто кто-то покусился на его положение, но промолчал. Со ставленником Совета особо не поспоришь.
— Тогда продолжим, — пригубив воды из серебряного кубка, Карвус снова переложил перед собой стопку листов. — Этот разжалованный жнец…
— Совершенно не по делу разжалованный, — вставил Ракавир.
— Мы не станем обсуждать здесь дела военных, — вяло запротестовал народный преатор. — Наш суд — не трибунал. Мы решаем…
— А я стану обсуждать. Ибо — глупость несусветная. Это двенадцатый случай за прошедшие пять седмиц, когда военный трибунал незаслуженно лишает звания и казнит, отправляет в тюрьмы и ссылает в каменоломни молодых солдат. Опростоволосились на празднике — теперь лютуют. Ни один офицер не был наказан! Смею напомнить, что солдат показал себя храбрецом при нападении великанов на Сайнарию и спас несколько высокопоставленных особ. Сам получил ранения, но продолжал защищать людей. За что получил благодарность и награду… Посему — вот вам мое единственное, окончательное слово. Предлагаю солдата оправдать. Он и так лишился меча и уже никогда не вернется в армию. Тот, кто хоть раз брал в руки меч — поймет, что это значит для едва оперившегося воина. Я говорю: невиновен. Думаю, Совет поддержал бы меня.
