Кстати, а о чем он, собственно, говорит?
Вот обойма как будто бы топовых романов: Лукьяненко с «Дозорами»; Кирилл Еськов и его «Последний кольценосец»; Лазарчук с трилогией «Все, способные держать оружие»; Успенский и тот же Лазарчук с «Посмотри в глаза чудовищ»… Следом за ними тонкой струйкой Ниэнна с «Черной Книгой Арды», а уж затем плотные тучи, ровные квадраты легионов: «Алмазный меч, деревянный меч» и некромансерская сага Перумова; всевозможные Галактические Патрули, Императоры и прочая, прочая, прочая… Когорты крепких, хорошо проработанных героев. Остроумные диалоги. Занятные многоходовые интриги. Живописные картины мира. Захватывающие дух боевые сцены. Великолепно! Восхитительно!
И все это утверждает сравнительно небольшой набор базовых принципов:
«Знание подобно консерве в банке; банку надлежит вскрыть, а рыбку — съесть».
«Сила решает все».
«Нет Тьмы и Света, есть только равновесие двух Сил, ни одна из которых не лучше другой».
«Да и Свет на самом деле вовсе не Свет, а так, фигня какая-то…»
Страшно становится, когда умный и тонкий автор, владеющий слогом, имеющий под рукой бездну нужной информации, чтобы сделать мир подробным, почти реальным — со старанием, апломбом классика, небрежным изяществом столичного мастера, — доказывает пустоту и отстаивает тьму и смерть.
Я пока что на другом берегу Стикса. У Лукьяненко я еще помню «Рыцарей Сорока Островов». У Лазарчука — «Опоздавших к лету». Я приветствую и поддерживаю тексты жизнеутверждающие, миры, в которых хочется жить, а не смаковать смерть — пусть даже самую разгеройскую.
Причина засилья «слезогонки» проста: вниз под горку тележка катится сама. Тем легче большинству авторов, что сами они не испытывали и половины того, через что проводят героев. А потому с легкой душой ломают и калечат свои воплощения — в основном лишь для того, чтобы придать главгерою священное право «пытать палачей и предавать предателей» (цитата из «Трудно быть богом», А&Б.С.) — да и малость попаразитировать на инстинктах сострадания и взаимопомощи.
Гораздо труднее, а потому и намного нужнее — помогать человеку побеждать. Особенно — в наших условиях. В истории планеты Земля неизвестен бог выживания и прозябания, но много богов победы. Так почему же мы кланяемся унынию, воспеваем поражение, лелеем свои огорчения? Что, интересно, мы хотим из всего этого вырастить?
Вот и все, что я могу сказать о своем отношении к литературе и к созданию вымышленных миров в искусстве вообще. Благодарю всех, у кого хватило терпения дочитать до конца. И еще раз напоминаю: все вышесказанное является не более чем моим личным мнением.
Если же вы примените изложенные мной принципы и увидите их несоответствие вашим — что ж, «ум и сердце художника не должны быть скованы предыдущими пятьюдесятью правилами».
Удачи вам.
КоТ.
Гомель, Беларусь
Вика Соева
Новый Заратустра, или о проходящих мимо
Однажды Заратустра возвращался окольным путем в свои горы и в свою пещеру. И вот неожиданно подошел он к вратам большого города, чье сверкание, великолепие, благоухание садов и шум бойкого торжища привлекли Заратустру, ибо устал он и желал отдохнуть. Но тут бросился ему навстречу бесноватый шут, узнавший Заратустру, и, брызгая пеной и слюной, воззвал к нему:
«О, Заратустра, здесь большой город, но нельзя тебе входить в его врата, ибо ничего здесь не приобретешь, но все потеряешь!»
«Он не выглядит так страшно, — заметил Заратустра, опускаясь на камень. — И люди, входящие в его врата, не отличаются ничем от жителей других городов. Здесь я найду себе пристанище на ночь».
«Нет, Заратустра, нет, — бесновался шут. — Город сей называется Фантастикой и населяет его некогда избранный, но теперь проклятый народ фэнов.
Когда-то правители его — мэтры — мудро правили своим народом, и стоял город на пересечении путей богатых караванов мыслей, идей, выдумки.
Когда-то правители щедро одаривали своих подданных пищей духовной, и золотой осел был накрепко привязан в своем стойле, а пасть его стянута кожаным шнурком, дабы не возмущал он народ своим отвратным криком.
И были среди правителей три великих мудреца, пред которыми преклоняли колени не только фэны и мэтры, но и правители городов, лежащих поблизости.
Ибо один из них открыл дорогу в волшебную страну и принес оттуда множество чудес; ибо другой увидел, что глубок океан и разумен, и разговаривал с ним как равный на непонятном языке посвященных; ибо третий одинаково владел обеими руками и мог сразу писать две различные книги, и скармливал золотому ослу столь горькую пищу, что фэны хлопали восторженно в ладоши и презирали торжище.
И были фэны гордым, сильным и свободным народом, хотя имелся у них могущественный враг — Темная Империя, чьи воины не раз осаждали Фантастику, пытаясь смести славный город с лица земли.
Того, кто трусил, нещадно изгоняли прочь; того, кто предавал, без жалости вешали на городской площади, и даже вороны брезговали клевать их трупы.
Но проходили времена, и старились мэтры. Рассыпалась в прах Темная Империя; никто и ничто не угрожали городу; и даже золотой осел получил свободу.
Умер первый правитель, и горе фэнов было столь велико, что отказались они предавать тело великого мудреца земле, содрали и засолили его кожу, а останки разорвали на амулеты, ибо верили, что их чудодейственная сила вновь откроет врата в волшебную страну.
И каждый получил право влезать в просоленную шкуру первого мэтра, корчить ужимки и строгать грубые поделки, обряжаться в нелепые наряды и объявлять о том, что именно он нашел утерянный путь в волшебную страну.
Умолк второй правитель, ибо фэны требовали простого, а разумный океан казался им чуждым и далеким, слишком мрачными были чудеса бездны, слишком пристальным ее взгляд, и боялись фэны погружаться в ее воды.
Отступил океан от города, оставив на покинутом ложе лишь смрадные лужи грязи, переполненные гнусными червями с ласкательными человеческими именами.
И лишился руки третий мэтр, и мир потух для него; стал он печален и мягок, и не раз видели его у стойла золотого осла, где последний мудрец грустно качал головой, разглядывая животное, словно раскаивался в том, что кормил золотого осла чересчур горькой пищей.
И лишь золотой осел гордо вышагивал по городу, поедал цветы и испражнялся на мостовую.
И ряды почитателей осла ширились, и вот уже с удовольствием слушали фэны его рев, гладили его шкуру, кормили фруктами, погружали руки в зловонные испражнения и объявляли их благоуханными.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
