Она тут же понимает, о каком себе он говорит. «Ты не из тех, с которыми просто сойтись» — тихо говорит она. «Может от этого и твои трудности».
«От этого?» — горький смешок. — «Моя мать…» Он проглатывает то, что хотел сказать на самом деле. «Ты знаешь, что на самом деле я ее старше? В смысле, старше этой ее версии? У меня в печенках сидят ее материнские замашки».
«Они и ей самой не нравятся». Рита тянется и берет его за руку, и он сжимает ее в ответ — отвергания позади. «Послушай, мне кажется, в парламент лжи она не попадет. Консерваторы побеждают по всем статьям, а нашим везде от ворот поворот. Ресимулированных со Старой Земли — уже процентов восемьдесят населения, и лучше до того, как Зловредные Отпрыски на нас обрушатся, уже не станет. Как нам теперь быть?»
Он пожимает плечами. «Я думаю, все, кто полагают, что мы действительно под угрозой, продолжат что-то делать. Ты же понимаешь, что Акселерациониста теперь разочаруются в демократии? И у них все еще есть осуществимый план — для погрузки на корабль омаров энергобюджет всего государства не потребуется. Но это отвержение еще принесет свой вред. Я никак не могу отделаться от мыслей, что на самом деле Зловредные Отпрыски просто хотели все подтасовать таким образом, чтобы мы не уводили в сторону их ресурсы. Грубо, топорно, и мы считали, что все не так, но возможно, пришло время им быть грубыми».
Она пожимает плечами. «Да уж, демократия — плохая верфь для спасательных кораблей». Видно, что последствия ее все еще тревожат. «Подумай обо всех, кто останется…»
«Ну». Он поджато улыбается. «Если ты сумеешь придумать способ вдохновить массы присоединиться к нам…»
«Начни с того, чтобы перестать думать о них как о массах, которыми надо манипулировать». Рита вглядывается в него. «Похоже, в твоей семье развивалась наследственная склонность к элитаризму, а это никого не привлечет».
Сирхану делается неуютно. «Если ты думаешь, что я плох, поговори с Айнеко о том, как с этим обращаться» — самоуничижительно говорит он. «Иногда эта кошка меня удивляет».
«Поговорить, что ли…» Она оборачивается к нему. «Но скажи. Что ты сам собираешься делать? Пойдешь исследовать?»
«Я?» Он искоса глядит на нее. «Могу себе представить, как я посылаю эйген-брата» — тихо говорит он. «Но я не хочу закладывать все свое будущее на возможность пойти в маршрутизатор и повидать дальний край наблюдаемой вселенной. Я испытал так много прекрасного в последнее время — на всю жизнь запомню. Думаю, одну копию — в резервный архив в ледяных далях, одна отправится в экспедицию, а одна останется, чтобы осесть и основать семью… А что думаешь ты?»
«Ты пойдешь всеми тремя путями?» — спрашивает она.
«Я думаю, да! Так как насчет тебя?»
«Куда бы ты ни пошел, я буду с тобой». Она прижимается к нему. «Разве не это, в конце концов, важнее всего?» — шепчет она.
Глава 9. Выживший
В этот раз между нашими последовательными визитами в династию Максов проходят многие десятилетия.
Где-то на дальнем краю Местной Пустоты[200] среди тьмы и межзвездного газа шевелится углеродная жизнь. Сквозь темноту скользит, вращаясь, алмазный цилиндр пятидесяти километров в длину, чья внешняя поверхность гравирована причудливыми квантовыми колодцами, эмулирующими экзотические атомы, места которым не нашлось бы ни в одной периодической таблице, что распознал бы Менделеев. За его стенками, внутри, скрываются килотонны кислорода и азота и мегатонны почвы, полной жизни. Цилиндр блестит во тьме, как драгоценность; отсюда сто триллионов километров до останков Земли.
Добро пожаловать в Новую Японию, в одно из тех мест между звездами, где люди обитают теперь, когда их родная система стала недоступной для биологических тел.
Интересно, кого мы здесь встретим?
* * *
В одном из терраформных секторов цилиндра-поселения есть открытая площадь. Она замощена плитами выветренного известняка, переработанного из атомов планеты-странницы, никогда не знавшей расплавленного льда, и на ее краю стоит красиво разукрашенная деревянная рама, в которой висит огромный гонг. Вокруг расположились дома и открытые хижины, и разнообразные официанты-гуманоиды предлагают еду и напитки идущим мимо настоящим людям. Стайка еще маленьких детей со своими большеглазыми домашними животными играют в прятки, потрясая самодельными копьями и автоматическими винтовками. Их родителям не о чем тревожиться — ведь тела взаимозаменяемы, и порталы сборки/разборки в каждой комнате могут за минуты построить их заново. У взрослых Красная площадь сейчас не в моде, и дети застолбили ее собственным полигоном для игр. Среди них нет ни одного Пэна, ни Венди[201], они — отпрыски демографического Большого взрыва, все — по-настоящему юные.
Гибкий мальчишка с кожей, коричневой, как орех, копной черных волос и тремя руками терпеливо загоняет озабоченного синего ослика в угол площади. Он как раз проходит мимо стойки со свежими суши-роллами, и тут из-под тачки выскальзывает странный зверь, выгибает спину, и роскошно потягивается.
Мальчик, Манни, обращает внимание на новую цель, и замирает, сжимая в руках копье. Синий Иа-Иа, махнув хвостом, устремляется к безопасности, цокая по поросшим лишайниками плитам. «Город, кто это?» — спрашивает мальчик, не открывая рта.
«Куда ты смотришь?» — спрашивает Город. Манни слегка удивляется — хотя удивиться тут сделовало бы гораздо сильнее.
Зверь уже потянулся одной передней лапой, и теперь тянет другую. Как наши кошки, думает Манни. Но что-то со зверем немного не так — голова слишком маленькая, и глаза тоже, а на подушечках пальцев… «Ты острый» — обвиняет Манни зверя, неодобрительно хмурясь.
«Есть такое дело». Существо зевает, и Манни наставляет свое копье на него, сжимая древко обеими правыми руками. У зверя и зубы острые. И Манни слышит его голос внутренним слухом, а не ушами. Внутренняя речь для людей, а не для игрушек.
«Ты кто?» — допытывается он.
Зверь нахально разглядывает его. «Я знаю твоих предков» — говорит он все так же по внутренней речи. «Ты Манни Макс, верно? Я так и подумал. Приведи меня к своему отцу».
«Нет!» Манни подпрыгивает и машет руками на зверя. «Ты плохой! Уходи прочь!» Он тычет копьем в направлении его носа.
«Я уйду после того, как ты отведешь меня к своему отцу» — говорит зверь. Он поднимает хвост и вздыбливает шерсть, но потом как будто передумывает. «Я расскажу тебе сказку, если ты приведешь меня к нему, сгодится?»
«Не повелся!» Манни всего две сотни мегасекунд от роду — семь лет старой Земли — но он уже может определить, что им манипулируют, и ершится.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
