Исторический факт — Гитлер смотрел на вещи по-другому. Он заявил, что данные отдела по изучению иностранных армий Востока генерального штаба сухопутных войск являются блефом. Он утверждал, что каждое стрелковое соединение русских насчитывает самое большее 7000 человек, бронетанковые же соединения не имеют танков. «Да это же самый чудовищный блеф со времён Чингизхана, — воскликнул он, — кто раскопал эту ерунду?». После покушения Гитлер сам часто прибегал к блефу невероятного масштаба. Он приказал сформировать артиллерийские корпуса, которые фактически по своей силе являлись всего лишь бригадами. Были созданы далее танковые бригады двухбатальонного состава, т. е. по силе равные только полку. А противотанковые бригады состояли всего лишь из одного дивизиона. По моему мнению, этим самым он вносил путаницу в организацию своих собственных сухопутных сил, но отнюдь не вводил в заблуждение противника относительно нашей действительной слабости.
Образ мышления Гитлера становился всё более странным и толкал его к выводам, что противник тоже пытается ввести его, Гитлера, в заблуждение потёмкинскими деревнями и что в действительности русские и не собираются начинать серьёзного наступления. Это же утверждал на ужине и Гиммлер, с которым я сидел рядом, являвшийся командующим армией резерва и одновременно группой армий «Верхний Рейн», созданной для обороны р. Рейн и для перехвата перебежчиков; одновременно Гиммлер являлся министром внутренних дел, начальником полиции и рейхсфюрером СС. В то время Гиммлер чувствовал своё значение. Он полагал, что обладает таким же хорошим военным суждением, каким обладал Гитлер, и, конечно, значительно лучшим, чем все генералы: «Знаете ли, дорогой генерал-полковник, я не верю, что русские будут вообще наступать. Это всего лишь крупный блеф. Данные вашего отдела по изучению иностранных армий Востока неимоверно преувеличены, они заставляют вас слишком много думать. Я твёрдо убеждён, что на востоке ничего не случится». На такую наивность не действовали никакие доводы.
Значительно опаснее для предлагаемого мною перемещения главных усилий на восток было сопротивление Йодля. Йодль не хотел терять на западе инициативу, якобы перехваченную у противника. Он признавал, что наступление в Арденнах застопорилось, но зато думал, что благодаря этому наступлению противник потерял инициативу в оперативном отношении. Он думал наступлением на другом, на неизвестном и неожиданном для противника месте, достичь нового частичного успеха и надеялся таким путём парализовать противника на Западном фронте. С этой целью он начал новое наступление на северной границе Эльзас-Лотарингии. Германские войска должны были продвигаться по обе стороны Битш в южном направлении на Цаберн. Это наступление, начавшееся 1 января 1945 г., вначале тоже имело успех, однако до цели — Цаберн, затем Страсбург — было ещё очень далеко. Йодль, увлечённый своим замыслом, решительно запротестовал, когда я потребовал вывода войск из Арденн и с Верхнего Рейна. Он неоднократно повторял свой аргумент: «Мы не вправе отказываться от только что перехваченной у противника инициативы». Гитлер охотно поддерживал его, так как «на востоке мы можем ещё жертвовать территорией, на западе же нет». Не помогали и мои доводы, что Рурская область уже парализована налётами бомбардировочной авиации западных держав, что транспорт выведен из строя из-за превосходства противника в воздухе, что это положение будет не улучшаться, а, наоборот, всё больше ухудшаться, что, напротив, промышленность Верхней Силезии может ещё работать на полную мощность, что центр тяжести германской военной промышленности переместился уже на восток страны, что если мы потеряем ещё и Верхнюю Силезию, то проиграем войну через несколько недель.
Я получил во всём отказ и провёл этот чрезвычайно серьёзный и траурный рождественский сочельник в обстановке, совершенно не соответствующей торжественному христианскому празднику. Известие об окружении Будапешта, поступившее в этот вечер, не могло способствовать улучшению настроения. Когда я уходил с этого ужина, мне сказали, что Восточный фронт должен рассчитывать только на свои собственные силы. Когда я снова потребовал эвакуации Курляндии (Прибалтика) и отправки на Восточный фронт войск, прибывших из Норвегии, ранее находившихся в Финляндии, меня снова постигло разочарование. Прибывшие из Норвегии войска предназначались для ведения боевых действий в Вогезах; это были горные части, а поэтому особенно подходили для боёв в горных условиях. Впрочем, район Вогезов между Битшем и Цаберном был мне хорошо знаком. Когда-то я там служил ещё в чине лейтенанта. Как раз в Битше и стоял тот первый гарнизон, в котором я служил сначала в чине фенриха, а потом молодого лейтенанта. Одна горная дивизия не могла совершить там решительного переворота.
25 декабря, в первый день рождества, я выехал на поезде в Цоссен. Я находился в пути, когда Гитлер за моей спиной распорядился о переброске корпуса СС Гилле, в который входили две дивизии СС, из района севернее Варшавы, где он был сосредоточен в тылу фронта в качестве резерва группы армий Рейнгардта, к Будапешту для прорыва кольца окружения вокруг этого города. Рейнгардт и я были в отчаянии. Этот шаг Гитлера приводил к безответственному ослаблению и без того чересчур растянутого фронта. Все протесты оставались без внимания. Освобождение от блокады Будапешта было для Гитлера важнее, чем оборона Восточной Германии. Он начал приводить внешнеполитические причины, когда я попросил его отменить это злосчастное мероприятие, и выпроводил меня. Из резервов, собранных для отражения наступления русских (четырнадцать с половиной танковых и моторизованных дивизий), две дивизии были посланы на другой фронт. Оставалось всего двенадцать с половиной дивизий на фронте протяжённостью в 1200 км.
Вернувшись в штаб, я ещё раз вместе с Геленом проверил сведения о противнике и обсудил с ним и с Венком выход из положения, который ещё казался возможным. Мы пришли к выводу, что только прекращение всех наступательных действий на западе и незамедлительное перенесение центра тяжести войны на восток могут создать небольшие перспективы приостановления наступления русских. Поэтому я решил ещё раз накануне Нового года попросить Гитлера о принятии этого единственно возможного решения. Вторично мне пришлось ехать в Цигенберг. Я намеревался действовать, подготовившись ещё тщательнее, чем в первый раз. Поэтому по прибытии в Цигенберг я разыскал прежде всего фельдмаршала фон Рундштедта и его начальника штаба генерала Вестфаля, рассказал им обоим об обстановке на Восточном фронте, о своих планах и попросил оказать мне помощь. Как фельдмаршал фон Рундштедт, так и его начальник штаба проявили, как и прежде, полное понимание всей важности «другого» фронта. Они дали мне номера трёх дивизий Западного фронта и одной дивизии, находившейся в Италии, которые можно было бы быстро перебросить на восток, так как они стояли недалеко от железной дороги. Для этого требовалось только согласие фюрера. Со всей осторожностью об этом было сообщено дивизиям. Я уведомил об этом начальника отдела военных перевозок, приказав подготовить эшелоны. Затем я отправился с этими скромными данными на доклад к Гитлеру. У него произошла та же история, что и в памятный рождественский вечер. Йодль заявил, что он не имеет свободных сил, а теми силами, которыми располагает запад, ему нужно удерживать инициативу в своих руках. Но на этот раз я мог опровергнуть его данными командующего войсками на западе. Это произвело на него, видимо, неприятное впечатление. Когда я назвал Гитлеру номера свободных дивизий, он с явным раздражением спросил, от кого я узнал об этом, и замолчал, нахмурившись, когда я назвал ему командующего войсками его собственного фронта. На этот аргумент вот уже действительно нечего было возразить. Я получил четыре дивизии и ни одной больше. Эти четыре были, конечно, только началом, но пока они оставались единственными, которые верховное командование вооружённых сил и штаб оперативного руководства вооружёнными силами вынуждены были отдать Восточному фронту. Но и эту жалкую помощь Гитлер направил в Венгрию!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
