Эсменет повернулась, не отрывая плеча от глинобитной стены, выглянула на ярко освещенную агору. Выронила медяки.
Зажмурилась – и увидела черное семя, размазанное у нее по животу.
И бросилась бежать, одна-одинешенька.
Эсменет поняла, что Ханса плакала. Левый глаз у нее выглядел так, словно скоро опухнет. Эритга, разводившая костер, подняла голову. У этой поперек лица багровел длинный рубец – видимо, от палки торговца, – но в остальном она выглядела невредимой. Она усмехнулась, как веснушчатый шакал, подняла свои невидимые бровки и посмотрела в сторону шатра.
Сарцелл ждал внутри. Он сидел в темноте, не разводя огня.
– Я по тебе соскучился, – сказал Сарцелл.
Эсменет улыбнулась, несмотря на то что голос его звучал странно.
– И я тоже.
– Где ты была?
– Гуляла.
– Гуляла…
Он фыркнул носом.
– Где гуляла?
– По городу. По рынкам. А тебе-то что?
Он смотрел на нее как-то странно. Как будто… обнюхивал, что ли.
Потом вскочил, схватил ее за руку и притянул к себе – так стремительно, что Эсменет ахнула.
Пристально глядя на нее, он наклонился и потянул вверх подол ее платья. Она остановила его где-то чуть выше колена.
– Что ты делаешь, Сарцелл?
– Я же сказал: я по тебе соскучился.
– Нет. Не сейчас. От меня воняет…
– Нет, – твердо сказал он, отводя ее руки. – Сейчас! Он поднял льняные складки, так, что получился навес.
Присел, расставив колени как обезьяна.
Ее охватила дрожь, она сама не знала – от страха или от гнева. Он опустил ее хасу. Выпрямился. Посмотрел на нее непроницаемым взглядом. Потом улыбнулся.
В нем было нечто, что делало его похожим на серп, как будто его улыбкой можно было жать пшеницу.
– Кто? – спросил он.
– Что – «кто»?
Он дал ей пощечину. Не сильную, но оттого, казалось, еще более болезненную.
– Кто?!
Она ничего не ответила, развернулась и направилась в спальню.
Он схватил ее за руку, резко развернул, занес руку для нового удара… Заколебался.
– Это был Ахкеймион? – спросил он.
Эсменет показалось, что еще ни одно лицо не было для нее настолько ненавистным. Она ощутила, как между губами и зубами набирается слюна.
– Да! – злобно бросила она.
Сарцелл опустил руку и выпустил ее. На миг он показался сломленным.
– Прости, Эсми, – сказал он глухим голосом. «Но за что, Сарцелл? За что?»
Он обнял ее – крепко, отчаянно. Поначалу она напряглась, но когда он принялся всхлипывать, в ней что-то надломилось. Она сдалась, смягчилась, прижалась к нему, глубоко вдохнула его запах – мирры, пота и кожи. Как мог этот человек, более эгоистичный, чем любой, кого она знала, плакать от того, что ударил такую женщину, как она? Неверную. Распутную. Как он мог…
Она слышала, как он шепчет:
– Я знаю, ты любишь его. Я знаю…
Но Эсменет уже ни в чем не была уверена.
В назначенный час колдун присоединился к Пройасу на холмике, возвышавшемся над огромным и бестолковым станом Священного воинства. На востоке, между стен и башенок Момемна, точно огромный тлеющий уголь, всходило солнце.
Пройас прикрыл глаза, наслаждаясь слабым теплом утреннего солнца. «Сегодня, – и думал, и молился он, – с сегодняшнего дня все будет иначе!» Если то, что ему докладывали, действительно правда, тогда эта бесконечная свара псов и ворон, ворон и псов наконец окончится. Он обретет своего льва.
Он обернулся к Ахкеймиону.
– Примечательно, не правда ли?
– Что именно? Священное воинство? Или эти известия?
Пройаса словно холодной водой окатили. Ему стало неловко, и в то же время он рассердился из-за непочтительности. Несколько часов назад, вертясь на своей походной койке, он понял, что без Ахкеймиона ему не обойтись. Поначалу его гордость противилась этому: ведь на прошлой неделе он сам сказал, как отрезал: «Я больше не желаю тебя видеть. Никогда». И отказываться от своих слов теперь, когда этот человек ему понадобился, казалось низменным, корыстным. Но нужно ли отказываться от своих слов для того, чтобы их нарушить?
– Как что? Священное воинство, разумеется, – небрежно ответил он. – Мои писцы говорили мне, что более…
– У меня тут целая армия слухов, которые надлежит разузнать, Пройас, – ответил адепт. – Так что давай забудем про тонкости джнана. Просто скажите, чего вы хотели.
По утрам Ахкеймион всегда был несколько резок. Пройас предполагал, что это из-за Снов. Но сейчас в его тоне было нечто большее, нечто похожее на ненависть.
– Акка, я понимаю, ты зол на меня, но тебе придется относиться ко мне с подобающим уважением. Школа Завета связана договором с домом Нерсеев, и, если понадобится, я об этом вспомню.
Ахкеймион взглянул на него испытующе.
– Зачем, Прош? — спросил он, обращаясь к принцу по уменьшительному имени, как в те времена, когда был его наставником. – Зачем ты это делаешь?
Ну что он может сказать такого, чего бы тот и так не знал?
– Не тебе допрашивать меня, адепт.
– Все люди, даже принцы, обязаны отвечать на разумные вопросы. Сперва ты навсегда прогоняешь меня, а потом, не прошло и недели, призываешь меня к себе, и еще требуешь не задавать вопросов?
– Я призывал не тебя! – воскликнул Пройас. – Я призвал адепта Завета в соответствии с договором, который мой отец подписал с твоими начальниками. Либо ты придерживаешься этого договора, либо ты его нарушаешь. Выбор за тобой, Друз Ахкеймион.
Только не сегодня. Он не позволит затащить себя в трясину сегодня! Когда все вот-вот должно измениться… Быть может.
Но у Ахкеймиона, очевидно, были свои планы.
– Ты знаешь, – сказал он, – я думал над тем, что ты тогда говорил. Я почти ничего другого не делал, только сидел и думал.
– Ну и что?
«Только не сегодня, наставник, пожалуйста, отложим это на другой день!»
– Видишь ли, Пройас, есть вера, которая осознает себя как веру, а есть вера, которая принимает себя за знание. Первая признает неопределенность, соглашается с тем, что Бог есть великая тайна. Она порождает сострадание и терпимость. Кто может судить безоговорочно, когда неизвестно, прав ли он? Вторая же, Пройас, вторая уверена во всем и признает таинственность Бога только на словах. Она порождает нетерпимость, ненависть, насилие…
Пройас насупился. И когда он отстанет?
– И она же, по всей видимости, порождает учеников, которые отвергают своих бывших наставников. Да, Ахкеймион?
Колдун кивнул.
– А еще Священные войны…
Что-то в его ответе насторожило Пройаса. Оно грозило растормошить и без того беспокойные страхи. Только годы учения спасли его от того, чтобы утратить дар речи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
