— Адамо, — громко сказала Омаата, — Ивоа не придет.
Женщины перестали расчесывать волосы, и все взгляды устремились на Парсела. Он промолчал. Глаза его перебегали с Омааты на Итию.
— Ты ее видела? — спросил он наконец у Итии.
Итиа кивнула головой.
— Я видела ее и разговаривала с ней. Она не придет. Она не хочет отдавать ружье.
Парсел опустил глаза и промолчал. В этом сообщении не было для него ничего нового, только на сей раз Итиа и Омаата устроили так, чтобы все женщины знали: Ивоа не хочет уходить из чащи, не хочет отдавать ружье Тетаити.
— Мне надо еще что-то сказать, но прежде я выкупаюсь, — сказала Итиа.
Она встала, бросилась прямо в волны прибоя и сразу же исчезла. Из громадного фонтана брызг вынырнули лишь ее ноги, но в этот короткий миг оставшиеся на берегу успели увидеть только ее более светлые, чем тело, подошвы. Женщины снова принялись расчесывать волосы медленными и плавными движениями, которыми так часто любовался Парсел. Он сел. Черная тень от скалы все надвигалась. Она была всего в нескольких метрах от ваине, вода тоже прибывала, и казалось, будто их маленькая группка расположилась на крошечном песчаном островке, который с минуты на минуту будет захвачен волнами и мраком. «Я просто одержимый, — подумал Парсел, — мне всюду мерещатся страхи». Он поглядел на женщин. Нет, им чужда бесплодная игра воображения. Как они уверены в себе, как твердо знают свое предназначение! Он поискал глазами Ваа. Чтобы она не утомлялась, поднимая руки, Ороа взялась ее причесать. И Ваа, откинув голову, предоставила ей эту заботу. Видимо, Ваа было хорошо, она сидела в кругу женщин, крепкая, цветущая, блестящая от жира и здоровья, как идол материнства. Утром умер ее танэ. Лицо ее еще хранило легкий налет грусти, но тяжелые, утомленные черты разгладились, на губах играла полуулыбка и, положив обе руки на свой вздувшийся живот, она смотрела вдаль со счастливым видом.
Парсел отвернулся. Итиа вышла на берег, вода струйками обегала по ее стройному телу. Она приблизилась с многозначительным видом, как актер, выходящий на сцену, и когда все взгляды обратились к ней, сказала, четко произнося каждое слово:
— Тетаити вышел из «па».
Все промолчали, и она продолжала:
— Я его видела!.. Я шла на пляж, когда дверь «па» открылась. Ауэ! Я испугалась и спряталась в кусты. Я видела, как вышла Таиата, за ней Раха, потом Фаина и, наконец, Тетаити с ружьем в руке.
Она замолчала с важным видом, как будто ожидая вопросов, но никто не заговорил, и она добавила:
— Он запер калитку, сказал что-то Таиате, и она осталась перед входом. Ауэ, она была такая кроткая, я уверена, что он уже задал ей трепку! Потом Тетаити пошел вдоль «па» в сторону моря и скоро вернулся назад с другой стороны.
Прошло две-три секунды, и Омаата заметила вполголоса:
— Значит, он кончил строить «па»?
Женщины быстро переглянулись — и это все.
— Если б я была на твоем месте, — сказала Ороа, встряхивая гривой, — я бы не стала прятаться. Я вышла бы и сказала: «Человек, говорю тебе еще раз — сними голову моего танэ!..»
Итиа потупилась и прикрыла глаза локтем.
— Голова моего танэ не торчит на копье, — прошептала она.
Из всех собравшихся женщин лишь она одна могла это сказать. Да и сказала она это, только чтобы защитить свою честь. Но ей было очень стыдно: а вдруг женщины подумают, будто она хвастается?
— Пора возвращаться домой, — сказал Парсел, вставая.
Он подошел к Итии, положил руку ей на плечо и прикоснулся губами к ее щеке.
Вечером ужин ему снова принесла Итиа. Когда он кончил есть, уже спустилась ночь; она зажгла один доэ-доэ перед окном, чтобы отогнать тупапау, еще три — на столе, чтобы Адамо мог читать, и заперла раздвижные двери.
— Зачем ты их запираешь? — спросил Парсел, поворачиваясь к ней. — На дворе тепло. Светит луна.
— Омаата велела, — строго проговорила Итиа.
Парсел посмотрел на нее.
— Кто здесь распоряжается, Омаата или я?
Но Итиа стояла перед ним, прямая и твердая, как маленький солдатик.
— Омаата мне сказала: когда ты зажжешь свет, ты закроешь дверь.
— Почему?
— Тетаити может выстрелить в тебя из сада.
Они предусмотрели все. Как знать, быть может, доэ-доэ поставлен перед окном тоже для того, чтобы помешать врагу разглядеть, что делается в хижине. Парсел вновь принялся за чтение. Итиа сидела на кровати, поджав ноги, сложив руки на коленях, не шевелясь и не говоря ни слова. Даже дыхания ее не было слышно. Всякий раз, как Парсел поднимал голову от книги, он встречался с ее черными глазами, смотревшими на него без обычного нетерпения. Глаза были печальны, и в слабом свете доэ-доэ ее личико казалось еще круглее и нежней.
— Why don't you go to bed?[27] — спросил он.
— I do[28] — ответила она.
И тотчас улеглась на кровать. Парсел посмотрел на нее.
— Я хотел сказать, у Омааты.
— Сегодня вечером нет, — ответила она по-прежнему твердо.
Сложив руки на груди, она застыла, неподвижная, бесстрастная, как покойник. Парсел прошелся по комнате. Очевидно, это было одно из тех решений, которые принимались теперь на острове без его участия. Глаза Итии по-прежнему смотрели на него. Он сел, повернулся к ней спиной и снова принялся за чтение.
Немного спустя он заметил, что ни разу не перевернул страницы. Он встал, резко захлопнул книгу, сделал несколько шагов по комнате и лег рядом с Итией. Она тотчас вскочила, задула три доэ-доэ на столе, но оставила тот, что стоял на окне, и снова легла.
Помолчав, он спросил:
— Итиа, ты грустишь?
— О чем?
— Ты сама знаешь, о чем.
Она повернулась к нему. При слабом свете доэ-доэ он различал лишь очертания ее щек. Глаза оставались в тени. Но по звуку голоса он понял, что эти слова покоробили ее.
— Зачем ты спрашиваешь? На Таити о таких вещах не говорят.
Она тоже замкнулась в себе. Стала непроницаемой. «О таких вещах не говорят…» Умер Жоно. Омаата выла целую ночь. И все. Теперь она даже не произносит его имени. Ведет себя так, словно забыла его. Они все ведут себя так, словно забыли своих танэ. И однако, это не равнодушие. Нет, конечно, нет. Скорее уж стоицизм. Как странно применять такое суровое слово к таитянкам!
Посреди ночи Парсела разбудил какой-то приглушенный звук. Он открыл глаза и прислушался. Но даже задержав дыхание, не мог понять, что это такое.
Итиа пошевелилась, и звуки стали громче. Он наклонился к ней. Она плакала.
Прошла долгая минута, он лежал не шевелясь. Боялся снова оскорбить ее, показав, что заметил ее слезы. Медленно, будто во сне, он просунул руку ей под голову и прижал к себе. Больше ничего он не слышал, но чувствовал, как под его ладонью вздрагивает ее плечо. Прошло несколько минут, и Итиа сказала дрожащим голосом: «О Адамо!»
