— Как ты, сестра?
— Лучше, если ты привел мне того, кто мне нужен. — Старая женщина всмотрелась в полумрак, и ее единственный зрячий глаз вперился в пространство перед Тагаем. — Это ты, племянник?
Тагай почувствовал, как наворачиваются слезы. В то недолгое время, которое он провел здесь, эта женщина была его семьей.
— Я здесь, тетя.
— Сядь рядом со мной. — Она поманила юношу к себе. — Нам нужно кое о чем поговорить.
Когда Тагай сел, Тододахо тотчас поднялся.
— Я вернусь с луной, сестра.
— Ты обо всем позаботишься?
— Да. — Он вздохнул. — Ведь у меня нет никаких важных дел.
Вождь ушел. Казалось, узловатая рука его тетки что-то ищет на шкуре, которой была укрыта больная. Тагай взял ее кисть и прижал к губам.
— Я плохо тебя вижу, Тагай. Но твое прикосновение я помню. Я не говорила тебе, что когда в первый раз тебя обняла, то словно снова оказалась рядом с твоим отцом?
— С моим отцом?.. — Тагай поднял голову. — Ты и мой отец…
— Ты же знаешь: таков наш обычай. Девушка может выбирать многих, пока не наступит день, когда она выберет единственного и станет его женой. А твой отец был одним из самых красивых мужчин, каких я встречала. Какое-то время мне казалось… — Гака вздохнула. — Но он всегда любил мою сестру, Сонозас, а она любила его, даже в те годы, когда они были детьми. — Старуха стиснула пальцы Тагая. — Но иногда я его вспоминаю. Его рука похожа на твою, его кожа была как твоя. И я помню все это, потому что он и я были призваны. Мы с ним были андак-вандой. Как и ты. Потому что я видела тебя в моем сне, когда побывала в вигваме моего народа на закате.
— Ты мне объяснишь, что это такое, тетя?
Гака закашлялась. Он поспешно поднес к ее губам фляжку с речной водой. Большая часть влаги выплеснулась ей на грудь, но приступ прошел.
— Ты знаешь обычаи нашего народа. Мы все живем здесь, близко друг от друга, так что по ночам нас успокаивает дыхание наших близких, спящих вокруг. Но ничего иного мы не слышим. Здесь мы спим и едим, здесь мы рассказываем наши легенды — но никогда не соединяемся в вигваме как мужчина с женщиной. Мы делаем это в лесах, на берегах реки или ручьев, в роще над скалами. Такое соединение — для двух людей, когда они вдали от других. Таков наш обычай.
Тагай мягко сказал:
— Я это знаю, тетя.
— Тогда знай и еще одно. Бывает один момент, и только один, когда мы не ищем укромного места вдали от посторонних глаз. Это — время трудностей, когда сон говорит одному из нас, посетившему мир снов, что нам нужен особый оки, особая сила. И эту силу могут дать только мужчина и женщина, которые будут вместе здесь, перед вигвамом. Этот призыв и есть андак-ванда. Твоего отца и меня так призвали один раз. А теперь я призываю тебя. Сегодня ночью.
Тагай покраснел, и его пальцам в ее руке внезапно стало жарко.
— Тетя! — пролепетал он. — Для меня честь быть избранным. Но ты нездорова. Разве это не следует отложить, пока тебе не станет лучше?
Единственный глаз устремился на него, всматриваясь в его лицо. Наступившее молчание затягивалось, и Тагай почувствовал, что краснеет все сильнее. На его коже начал выступать пот. А потом внезапно Гака рассмеялась, кашляя и задыхаясь. Новая порция воды помогла ей успокоиться, но она продолжала веселиться.
— Ох, Тагай! Бедненький мальчик! Ты решил, что я… — Старуха снова засмеялась. — Нет, племянник, хотя было время, когда красивый юноша вроде тебя… Но это неважно. — Она крепче ухватилась за его руку, чтобы приподняться на шкурах. — Нет, племянник. Ты призван — и призвана женщина.
К чувству облегчения примешалось еще одно, заставившее его покраснеть снова. Тагай видел в поселке немало незамужних женщин, и многие из них были красивы. Его мысли были отвлечены многочисленными проблемами, связанными с его возвращением в свой мир. Однако он был мужчиной, который всегда любил женщин. И когда Тагай заговорил снова, его голос стал звучнее:
— И кого ты избрала, тетя?
— Разве ты ее не видишь?
Возвышение, на котором лежала его тетка, находилось почти вплотную к стене. Вглядевшись, Тагай различил фигуру, которая стояла у стены все это время. Но при последних словах его тетки эта фигура вышла из теней.
— Тагай, — позвала она. — Медвежонок.
Он удивился — всего на мгновение. А потом удивление прошло.
— Анна, — отозвался он. — Белый Можжевельник.
* * *
Он стоял возле кипы кожаных одеял, наваленных на медвежью шкуру, которая была расстелена не в самом центре вигвама, а ближе к стене, у возвышения, где находилась постель его тетки. Вигвам, который был пустым в тот момент, когда они разговаривали, теперь заполнился людьми, мужчинами и женщинами. Их лица то появлялись, то исчезали в клубах дыма от табака, который они жгли на очагах. Они раскачивались и повторяли: «Хех-хех-хех-хех-хех» в ритме, который задавали погремушки из черепаховых панцирей. Ими трясли Пойманный и другие вожди, устроившиеся с другой стороны вигвама.
На Тагае была только набедренная повязка. Тело его разрисовали красной глиной: это были причудливые узоры в виде звезд, животных и птиц. Часть головы ему обрили, а длинные пряди волос, оставшиеся в центре, завили, умастили маслом и заплели в косу, которую уложили на голове и перехватили повязкой из оленьей кожи.
У него дрожали руки. Во рту пересыхало, и он постоянно облизывал губы, наблюдая за входом в вигвам в ожидании, когда колыхание занавески возвестит о ее появлении. Он то и дело вздрагивал, пока обитатели вигвама заходили внутрь и направлялись к отведенному им месту. Однако последний вошел уже давно. И Тагай дрожал все сильнее.
Когда ему удалось перемолвиться словом с Анной, он только успел шепнуть ей по-французски: «Ты не обязана это делать», а она едва успела отозваться: «Знаю». А потом в вигвам хлынули девушки семьи, которые увлекли ее за собой. За Тагаем явились мужчины, которые отвели его к реке купаться, а затем с помощью речной глины разрисовали все его тело сложными узорами. Он думал, что, если бы подобное было возможно во Франции, он был бы сейчас окружен подвыпившими друзьями и те сыпали бы непристойными шутками, обсуждая близящуюся ночь и насмехаясь над его сложением. Однако когда мужчины клана Медведя говорили, то речь шла только о войне. Но в основном они пели песни племени. Никто не упоминал о том, что ждет его этой ночью, ибо это было свято.
Погремушки застучали громче, пение оборвалось на пронзительной ноте. А потом наступила тишина, которую нарушал только ветер за стенами вигвама и треск свежего табака, брошенного в огонь.
И вот она вошла. Ее волосы тоже зачесали назад и уложили высоко на голове. И ее тело тоже было разрисовано. Он никогда не видел ее такой, потому что при их встрече она была одета как француженка, а со времени их приезда сюда носила расшитые бусинами платья. Теперь же она была одета так, как девушки поселка одевались летом, — в короткую юбку, которая начиналась у пояса и едва достигала середины бедер. С вампумного пояса свисали бусины. На шее у нее тоже были ожерелья из речных раковин, которые скрывали ее наготу только отчасти.
