И вот она вошла. Ее волосы тоже зачесали назад и уложили высоко на голове. И ее тело тоже было разрисовано. Он никогда не видел ее такой, потому что при их встрече она была одета как француженка, а со времени их приезда сюда носила расшитые бусинами платья. Теперь же она была одета так, как девушки поселка одевались летом, — в короткую юбку, которая начиналась у пояса и едва достигала середины бедер. С вампумного пояса свисали бусины. На шее у нее тоже были ожерелья из речных раковин, которые скрывали ее наготу только отчасти.
Анна собиралась войти в вигвам бесстрашно, с высоко поднятой головой, как принцесса. Но когда оленью кожу на двери отбросили в сторону и она увидела Тагая, ей вдруг захотелось закрыть лицо руками, чтобы защитить себя и спрятаться. И только мягкий толчок в спину заставил ее шагнуть вперед. И не столько шагнуть, сколько заковылять, совершенно неизящно. Ей вдруг показалось, что она разучилась ходить.
Спустя миг она уже стояла перед ним. Треск погремушек, стихший при ее появлении, начался снова, как и пение. Благодаря этому шуму казалось, что на нее обращают меньше внимания. Хорошо еще, что она могла дышать, а вот опустить руки оказалось невозможно: она действительно потеряла над ними власть.
Тагай шагнул к Анне, так что она ощутила исходящий от него запах реки — чистый, приятный аромат, который чувствовался даже сквозь табачный дым. И к нему примешивалось еще что-то, не менее приятное. Его собственный запах.
— Анна, — проговорил Тагай. — Мы не… ты еще можешь…
Совсем недавно эти слова еще были с ним — слова, которые он приготовил за то время, пока дожидался в вигваме. Слова, которые освобождали ее, позволяли ей отказаться. Он даже составил план: можно было бы забраться под эту груду шкур, спрятаться там вдвоем, побарахтаться и покряхтеть. Эти звуки вполне удовлетворили бы зрителей.
Тагай заготовил целую речь. Но эта речь тотчас исчезла из его рта и из его мыслей, как только он увидел ее красоту, которую он некогда сразу же заметил, а потом как-то потерял.
Анна не была уверена в том, что сможет пройти церемонию. Она меняла свое решение каждую минуту — а их истекло очень много с тех пор, как Гака поведала ей свой сон. Но теперь, глядя молодому индейцу прямо в глаза, Анна различала в них то, что заметила в ту самую минуту, когда пришла в себя в королевском дворце в Париже, где он сидел у ее кровати. И та тьма, которая вставала между ними с тех пор, все недоразумения, вся боль, которые сопровождали его поиски своего места в племени, — все исчезло.
Пока они молчали, пение и погремушки звучали все громче. И потом…
— Ты не…
— Я никогда…
Оба замолчали, потому что заговорили одновременно. И оба рассмеялись. И звук этого смеха прогнал для них все остальные звуки.
— Я никогда… не любила никого, — призналась Анна. — Ни один мужчина не… Мне никогда не хотелось с кем-то быть.
— Тогда это одинаково для нас обоих. — Он улыбнулся. — Потому что я тоже никого никогда не любил.
— А мне казалось, во Франции…
— Это был не я. Это был кто-то другой. Мне кажется… кажется, что я был зачат только в тот момент, когда увидел, как ты падаешь с парижского неба. А родился только тогда, когда вернулся к моему племени.
Тагай повернул голову попеременно в обе стороны и поднял руки, чтобы дать знак тем, кто пел в клубах дыма. Анна обратила внимание на то, как красиво двигается его тело, как он вырос за то короткое время, пока они жили здесь. Она прикоснулась к нему, прижала пальцы к мощным мышцам спины. Тагай обернулся к ней, и Анна уронила вниз вторую руку. Его взгляд опустился к ее груди, и, увидев, как он содрогнулся, девушка почувствовала радостное возбуждение, какого не знала никогда прежде.
— Я не знаю, что надо делать, — призналась она.
— Я знаю, — ответил он и, взяв ее за руку, бережно уложил ее на шкуры.
— Не думай о людях, — сказал Тагай.
— О каких людях? — отозвалась Анна и улыбнулась.
Хотя свидетели казались невероятно далекими, звуки пенья звучали совсем близко, они тесно окружали любящих. Ритм мелодии захватил обоих, и хотя вначале Анна ощутила небольшую боль, все неприятное быстро прошло, сменившись странными, чудесными ощущениями, которые подарило девушке соединение их тел. И пение изменилось вместе с ней, став более настойчивым. И вскоре, когда движения возлюбленного стали иными, когда руки его начали дарить ей невероятную ласку, Анна вдруг заметила, что поет вместе со всеми. Выкрики Анны и Тагая поднимались все выше, сплетаясь со звуками, парившими над сплетенными телами юноши и девушки. Анна словно вобрала в себя дым, погремушки, ритм, их общие движения — и ее тело стремительно рванулось в ту точку, где все сливалось воедино.
Этой ночью не было минуты, когда они не были бы вместе — во сне или бодрствуя. И их соединяли звуки, которые окружали их и не смолкали.
* * *
Анну разбудил утренний свет, который струился в отверстие в крыше и падал ей на лицо. Она лежала на боку, а Тагай обвился вокруг нее, так что они по-прежнему соприкасались друг с другом так тесно, как только было возможно. Она пошевелилась, и он застонал, но не проснулся. Девушка осторожно выскользнула из-под него. Изо всех ртов, которые пели всю ночь напролет, теперь вырывался тихий храп.
И тут Анна вспомнила, для чего было необходимо все это волшебство. И она пробежала те несколько шагов, которые отделяли их ложе от возвышения.
Гака лежала на спине, и ее веки были полуоткрыты. Один глаз так и остался закатившимся, а второй смотрел прямо вперед.
— Ох, Гака! Тетя! — вскрикнула Анна, опускаясь рядом с ней.
И тут девушка заметила две вещи: улыбку на лице Гаки и ее руку — ту, которая так скрючилась и искривилась из-за внезапной болезни. Теперь эта рука свободно раскрылась, словно перед самой смертью старуха потянулась за чем-то. И в этой руке лежала кисть Анны Болейн.
Глава 9. ПРИЗРАКИ
Полная луна не пребывала на небе в одиночестве. Столбы облаков непрерывно перекатывались по нему, так что суша и вода то внезапно скрывались, то стремительно показывались снова. Облака давили на землю, удерживали дневной зной. Воздух потрескивал, наполняя ноздри обещанием дождя.
Самая жестокая жара стояла у входов в вигвамы, потому что перед каждым горели огни — громадные костры, в считанные мгновения пожиравшие все, что в них попадало. И горело на них мясо — но не то, что может обрадовать желудки голодных. Каждая семья отправилась к могилам своих близких, к тем, кто оставался над землей со времени последнего Котла, который устраивался три года назад. Умерших снимали с настилов, вынимали из лубяных гробов. Их освобождали от бобровых шкурок, которыми они были обернуты, и если на костях еще сохранялась плоть, то эту плоть очищали в жарком пламени. А потом кости выгребали из золы, промывали и заворачивали в чистые бобровые шкурки.
