— Какая прелесть! Уве, ты… вы просто чудо!
Она закружилась по комнате — мастерской, яркая, словно желто — синяя бабочка из Оранжереи. И столь же стремительная, ловкая. Уве улыбнулся, чувствуя совершенно непривычную, очень светлую радость без ожидания какого‑то возмещения или ответного жеста. Но почти сразу же нахмурился, и радость ушла. Это не укрылось от взгляда девушки.
— Что с вами, Уве, — быстро, удивленно спросила она.
Холанн хотел, было, умолчать, но прикинул, что сделать достаточно убедительную хорошую мину не сможет. И признался:
— Я подумал о цветах… и бабочках. А потом об Оранжерее.
— Понимаю.
Коменданту захотелось с размаху отвесить затрещину — самому себе. Все так хорошо началось, наверное, впервые в жизни он сумел сделать подарок женщине, который оказался очень к месту и так хорошо принят. А теперь он все испортил…
— А знаете… — сказала Туэрка, заговорщически подмигнув. — Я вам сейчас покажу что‑то…
— Ох… — выдохнул Уве, отрываясь от окуляра. — Надо же… Никогда бы не подумал!
— Да, — триумфально сказала Туэрка, — Я так и подумала, что вам понравится.
Склад, куда Гайка привела Холанна, представлял собой хранилище забытых вещей и мусора, который с одной стороны никому не нужен, с другой же — а вдруг когда‑нибудь кому‑нибудь да понадобится? Здесь, под самой крышей, за пирамидой пластмассовых ящиков с пыльными печатями чья‑то уверенная рука приварила незаметную лесенку и подобие балкончика без перил. Часть крыши была вырезана квадратом со сторонами примерно в полметра, в отверстие вставлена рама и очень качественное стекло. Скорее даже не стекло, а какой‑то заменитель, потому что довольно толстая пластина не бликовала и казалась совершенно прозрачной.
И все это было сделано с одной целью…
— Удивительно, — прошептал Холанн, вновь приникая к окуляру. — Сколько же их.
— Неужели вы никогда не смотрели на звезды? — так же тихо спросила Туэрка.
— Нет… Я даже не думал, что там, в небе, столько… всего.
Уве осторожно, не отрываясь от обзора, подкрутил шестеренку, заменяющую колесо настройки на корпусе самодельного телескопа. В точности, как показывала Гайка.
— Хаук рассказывал, что наша галактика включает примерно триста миллиардов звездных систем.
Уве было не слишком приятно услышать имя комиссара в такой обстановке и в такой момент, но он смолчал, пораженный величием звездного неба, открывшегося милостью точной оптики.
— И хоть сколь‑нибудь обозначено, учтено в каталогах от силы полтора миллиарда. Никто в Империуме не знает, сколько во вселенной обжитых планет…
— Я всегда думал… — начал Холанн и смутился. — На самом деле я никогда не думал, насколько… — он замолчал, глядя в ночное небо с щедрой россыпью белых искр — звезд. Но все же продолжил. — Я никогда не думал, насколько огромен мир. Весь мир, вся вселенная.
— Да, — сказала Гайка. — Мир огромен. Он невообразимо велик. И мы так малы в сравнении с ним…
Холанн попробовал представить, постичь это число — триста миллиардов звездных систем. Систем — не планет! Тех наверняка еще больше. Иногда в проповедях Империум назывался "Империей миллионов миров", но насколько эти "миллионы" были смехотворны в сравнении с необозримой и бескрайней Вселенной…
Уве никогда не испытывал потребности путешествовать, ему хватало имеющегося — свой маленький жилой отсек, работа… А сейчас ему остро захотелось отправиться куда‑нибудь, все равно куда. Увидеть хотя бы исчезающе малую часть мира вокруг Ахерона. С Гайкой, Туэркой Льявэ…
— Здесь хороший обзор, лучший во всем Волте, — сказала девушка. Сначала я поставила телескоп у себя на крыше, но там видимость не очень, тянет дым от теплостанции.
— Но его могут украсть, — не на шутку испугался Уве.
— Некому, — на складе горело лишь три тусклых лампы, и Холанн не разглядел выражения лица механессы в глубокой тени. Но понял, что она улыбается. — Сюда никто не ходит, ключ только у меня. Ну и Хаука…
Словно вторя ее словам лязгнул металлом запор на двери — не технических воротах, а небольшом проходе для рабочих и малогабаритных грузов. Том самом. которым прошли комендант и механесса. Гайка заперла дверь, теперь же кто‑то вновь открывал замок.
— Хаукон? — непонимающе повторила Туэрка.
Холанн склонил голову, но сразу сообразил, что наблюдательный пункт Гайки хорошо скрыт и звездочетов не видно с любой точки обзора. Они, в свою очередь, тоже не видели, что происходит на складе, но прекрасно слышали — акустика оказалась отменной. Меж тем два человека прошли внутрь, один из них старательно затворил за собой.
— Фаций, мне нужна техника.
Голос комиссара Холанн определил безошибочно. Хрипловатый, невыразительный, но с глубоко скрытой угрозой. Почти неосязаемой и тем не менее — вполне определенной. Надо полагать, собеседник комиссара ее так же почувствовал, поэтому ответ священника оказался холоден и скуп:
— Я уже дал ответ. Никогда!
Уве поймал напряженный взгляд расширенный глаз Туэрки и молча приложил палец к губам. Только после этого он подумал, что должно быть, действие выглядит не совсем по — мужски. Как будто они делают что‑то постыдное, подслушивают и выведывают чужие тайны. Но Туэрка — тоже молча — закивала в знак согласия. Так они и сидели вдвоем, надежно укрытые от посторонних глаз старыми ящиками со списанными деталями, пятикратно просроченными продпайками, пустыми склянками из мутного пластика, а ниже разгорался негромкий, но яростный спор. Похоже, он начался значительно раньше, и комиссар со священником вошли на склад спонтанно, просто, чтобы уединиться для тяжелого объяснения.
— Подумай еще раз, Фаций, — комиссар напирал жестко и агрессивно, как танк в наступлении. — Твой выбор неверен.
— Подумай сам, — огрызнулся Лино с плохо скрываемым, точнее совсем нескрываемым отвращением. — Я сказал и повторю еще раз, это Ересь! И ты не сможешь впустить к нам эту… скверну! Я не позволю тебе.
— Послушай, друг, — Хаукон сменил тактику, теперь он говорил почти задушевно, старательно показывая доброжелательное терпение. — Ты не понимаешь сути происходящего…
Лино зло буркнул что‑то неразборчивое, но Тамас продолжал гнуть свою линию.
— Наша беда не Чума. И не мертвецы, что нарушают естественных ход вещей. Наша главная беда — орки.
Священник издал возглас, который Холанн снова не понял. Однако не нужно было слышать слова, чтобы понять — Фаций яростно протестует.
— Да, прах тебя побери! Орки! — так же возвысил голос Тамас. — Все на Ахероне привыкли, что зеленые бегают где‑то далеко, за прочными стенами укрепленных городов и станций. Бегают, проламывают друг другу черепа и не мешают людям. Но эти времена прошли!
Комиссар снова понизил тон.
— Танбранд пал, в нем еще остались отдельные анклавы, они могут продержаться довольно долго, как и мы. Но организованной обороны больше не существует. Некому истреблять расплодившихся орков и некому охранять от них сокровища Черного Города. В ближайшие месяцы начнется лютая поножовщина — мертвецы против зеленых.
— Слава Богу — Императору! — даже не глядя на священника можно было с легкостью понять, что он истово осенил себя аквилой. — Порождения Хаоса и ксеносы начнут истреблять друг друга, это славно и хорошо!
— Это… — комиссар сказал короткое, неизвестное Холанну слово, которое, впрочем, прозвучало настолько выразительно, что его смысл был очевиден. — И конец. Поднявшиеся ужасны, вместе с эпидемией они смогли свалить Танбранд всего за один месяц. Но думай чуть дальше, Фаций! Даже если мы примем, что восстали из мертвых десять процентов умерших или даже больше, то это дает семь — десять миллионов бродячих тварей. На Ахероне не более полумиллиона орков, но зеленые постоянно возобновляют численность, и они будут стягиваться к Танбранду со всей планеты! Для нас поднявшиеся — это замогильная нежить, чудовища Хаоса. А для зеленых — всего лишь противник, с которым можно очень весело подраться, при этом еще и награбить нужное!
