Он вспомнил о том, как Рэй водил его на «Армию Донована» в этот самый кинотеатр, и они сидели рядом, закинув ноги на спинки кресел перед собой и касаясь друг друга плечами.
«Только глянь на Джона Уэйна, — говорил Рэй. — Ему понадобится два бомбардировщика: один, чтобы везти его самого, а второй — чтобы везти его яйца».
Жжение в глазах стало невыносимым, каждый вдох причинял боль. Оставалось лишь утирать мокрый нос и изо всех сил стараться плакать беззвучно.
Наконец он промокнул слезы рукавом рубашки, положил некролог на стол Гарри Парселлса и внимательнее оглядел кабинет. Афиши, стопки круглых коробок… В самом углу он заметил обрывок пленки — кадров восемь, не больше.
«Интересно, из какого это фильма?» — подумал он и поднял обрывок с пола, чтобы рассмотреть поближе.
Он различил на кадрах девушку, которая закрывала глаза и поднимала лицо — каждый кадр едва отличается от следующего, — чтобы поцеловать мужчину, крепко сжимающего ее в объятиях. Она отдавала себя ему. Алек захотел, чтобы и его когда-нибудь вот так поцеловали. Тот факт, что у него в руках находился кусок настоящего фильма, глубоко взволновал его. Не думая, он сунул обрывок в карман.
Он еще немного побродил по кабинету и вышел в коридор, на лестничную площадку. Он выглянул в фойе, ожидая увидеть Гарри за прилавком, занятого обслуживанием клиентов. Но там никого не было. Алек постоял, раздумывая, где искать владельца кинотеатра. Пока он колебался в нерешительности, с верхней площадки лестницы донесся тихий стрекот. Закинув голову кверху, он прислушался, и тут до него дошло — кинопроектор. Гарри менял ленту.
Алек поднялся по ступенькам и вошел в проекционную кабину — темное маленькое помещение с низким потолком. Через два квадратных окна открывался вид сверху на весь кинозал. В одном из окон был установлен проектор — большая машина из полированной нержавеющей стали с надписью «Витафон»[112] на боку. С правой стороны от механизма стоял сам Гарри, склонившись вперед и глядя в то же самое окно, куда направлял свой луч проектор. Он услышал, как вошел Алек, и бросил в его сторону короткий взгляд. Алек ожидал, что сейчас ему велят выйти, но Гарри ничего не сказал, только кивнул и вернулся к молчаливому наблюдению за залом.
Осторожно, нащупывая в полумраке каждый шаг, Алек приблизился к «Витафону». Слева от проектора находилось второе окно. Алек постоял перед ним, набираясь смелости, а потом придвинул лицо к стеклу и заглянул в разверстое под ним темное пространство зала.
Изображение на экране заливало зрительный зал полуночной синевой: снова дирижер и силуэты музыкантов за его спиной. Ведущий объявлял следующий номер. Алек посмотрел вниз и пробежал глазами по рядам кресел. Найти место, где он недавно сидел, было нетрудно: несколько пустых сидений в правом дальнем углу. Он смутно надеялся снова увидеть ее: наполовину сползшую с кресла, с поднятой к потолку головой, с лицом в крови. Может быть, глаза ее обращены в его сторону? Мысль о том, что он увидит ее, наполняла Алека и ужасом, и странным нервным возбуждением. Убедившись, что в зале ее нет, он удивился охватившему его разочарованию.
Зазвучала музыка: сначала пронзительные вибрации скрипок, то взмывающие на невероятную высоту, то падающие вниз, затем со стороны духовых инструментов раздалась серия грозных взрывов, почти военных. Внимание Алека вновь привлек фильм, он отвел взгляд от кресел — и больше не сводил глаз с экрана. Его пробрала ледяная дрожь. По рукам побежали мурашки. На экране из могил восставали мертвые, армия белых водянистых призраков вытекала из земли в ночь. С вершины горы их призывал демон с квадратными плечами. Они шли к нему, и обрывки белых одежд на изможденных телах трепетали на ветру, а лица искажались тревогой и болью. Алек не дыша следил за ними, а внутри него росло и ширилось ощущение потрясения и изумления.
Демон расщепил гору надвое — открылся ад. Заплясали языки пламени, запрыгали в танце проклятые, и Алек понял, что это про войну. Этот эпизод — о его брате, ни за что погибшем на юге Тихого океана («Америка гордится им»), о телах солдат, истерзанных и обезображенных, что качаются в прибрежном прибое где-то далеко на востоке, разбухая и пропитываясь водой. Это об Имоджен Гилкрист, что любила смотреть кино и умерла, раскинув ноги, с переполненным кровью мозгом — а ведь ей было всего девятнадцать и ее родителей зовут Кольм и Мэри. Это о молодых людях, о молодых здоровых телах, в которых проделывают дыры и откуда толчками выливается жизнь, хотя не осуществлена ни одна их мечта и не покорена ни одна вершина.
О тех молодых людях, любящих и любимых, что уходят и не возвращаются, а после них остаются лишь жалкие памятки вроде этих: «Я молюсь сегодня вместе с вами. Гарри Трумэн» или «Я всегда верил, что из нее выйдет настоящая кинозвезда».
Где-то вдалеке прозвонил церковный колокол. Алек очнулся от мыслей. Оказалось, колокольный звон был частью фильма. Мертвые таяли. Мрачный плечистый демон закрылся своими широкими черными крыльями, спрятал лицо от наступающего рассвета. Под горой потянулась цепочка людей с неяркими фонарями в руках. Музыка нежно пульсировала. Небо окрасилось холодным голубым блеском, налилось светом — сиянием восхода, пробивающегося сквозь ветви берез и сосен. Алек следил за этими образами с чувством, близким к религиозному экстазу, пока фильм не закончился.
— «Дамбо»[113] мне понравился больше, — заметил Гарри.
Он щелкнул выключателем, и под потолком загорелась лампочка без абажура, залив проекционную резким белым светом. Последние метры пленки проскочили через нутро «Витафона» и появились с другой стороны, намотанные на одну из бобин. Освободившийся конец пленки еще некоторое время мотался по кругу: шлеп, шлеп, шлеп. Потом Гарри выключил проектор и взглянул поверх корпуса на Алека.
— Вижу, тебе лучше. Уже не такой бледный.
— О чем вы хотели поговорить?
Алек припомнил непонятный взгляд-предостережение, которым сопровождалась просьба Гарри подождать его возвращения, и испугался: а вдруг Гарри каким-то образом узнал, что он проник в зал без билета. Не грозят ли ему теперь неприятности? Но Гарри заговорил о другом:
— Я готов вернуть стоимость билета или дать два бесплатных приглашения на любой фильм по твоему выбору. Это максимум, что я могу предложить.
Алек не сразу понял, о чем речь. Озадаченно помолчав, он спросил:
— За что?
— За что? За то, чтобы ты молчал. Ты представляешь, что станет с кинотеатром, если про нее узнают? У меня есть основания полагать, что люди не захотят платить деньги, если в темноте им станет являться болтливая мертвая девушка.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
