Еще раз спасибо сердечное за доброту и память.
Душевный привет и пожелания многих радостей к Новому Году!
Татьяна Манухина
Далее – рукой И.И. Манухина:
Дорогой Петр Моисеевич,
Когда существовали «американские дядюшки», я думал, что семьи, связанные с ними, испытывали что-то аналогичное тому, что мы – не от «дядюшки» и не от «американского», а от Вас – переживаем в эти дни. Травка от Ильи Пророка… 1000 франков (за что, милый? почему мне 1000 фр<анков>? Сейчас они оказались мне очень кстати, но, может быть, и Вам они также кстати?)… два ящика чудесных фруктов… Спасибо Вам, большое спасибо! Но ведь «спасибо» мало. Что же мы можем сделать для Вас? У нас, ни кругом нас, тут ни пещеры Ильи Пророка, ни денег, ни фрукт… Верьте только в нашу искренюю любовь, в столь же искреннюю благодарность и во
всегдашнюю радость Вас видеть и излить при встрече эти чувства, которые мы всегда к Вам питаем. От всего сердца прошу Бога Вас порадовать.
С Новым Годом!
Ваш И. Манухин
Рутенберговское благородство и чувство справедливости проявлялось не только «после драки». По свидетельству мемуаристки, известный революционер-народник Г.А. Лопатин рассказывал ей следующий эпизод, произошедший в большевистской тюрьме:
Некий Павлов, не то комендант Петропавловской крепости, не то начальник стражи, особенно нагло донимал политических заключенных и после убийства Шингарева и Кокошкина стал еще пуще глумиться над ними. Однажды он стал особо грубо придираться к бывшему министру религиозных дел при Временном правительстве, человеку тихому и физически слабому <Карташеву>. Рутенберг был свидетелем этой сцены. Сжав кулаки, он тяжелым шагом надвинулся на Павлова и угрожающе произнес: «Отойди сейчас, а не то я тебя…» Случилось чудо. Вооруженный стражник отступил перед арестантом и с тех пор притих (Эттингер 1980: 53).
За столь решительную выходку могло, разумеется, последовать суровое наказание, но – судьба Рутенберга хранила. Ложным оказался слух, о котором рассказывает в своих мемуарах Н. Сыркин, что он был якобы расстрелян большевиками:
В ноябре 1918 года мне с уверенностью рассказывал эсер и антибольшевик полковник Лебедев30, с которым я встретился в Вашингтоне, что большевики несколько месяцев назад расстреляли Рутенберга.
Мы тогда горько оплакивали нашего Рутенберга (Syrkin 1919: 3).
Рутенберга, к счастью, не расстреляли, и в марте 1918 г. он был освобожден. Пасхальный седер 1918 г. он справлял в доме Моносзонов, родителей Р.Н. Эттингер31, куда попал по воле случая. Впоследствии Роза Николаевна вспоминала, что Г.А. Лопатин, с которым она была знакома через С. Ан-ского, просил подыскать убежище для освободившегося из большевистского заключения М.И. Терещенко.
Я вызвалась устроить его в нашей квартире на Петроградской стороне (на Большом проспекте), – рассказывает Р.Н. Эттингер, – где в одной из комнат был прямой выход на лестницу, и таким образом его пребывание в нашей квартире могло быть скрыто от посторонних глаз, и даже от моих родителей, потому что была не вполне уверена, согласятся ли они на такой риск. Но я недооценила мужества моей матери (Эттингер 1980: 51).
Вместо Терещенко, однако, явился Рутенберг, попросивший приютить его на две недели. Все это время, вспоминает Р.Н. Эттингер, он
провел в своей комнате, принимая у себя ограниченное число знакомых и друзей. Чаще других к нему приходила его младшая сестра Рахель, к которой он был очень привязан. Обедал и ужинал он вместе с нами, очень сдружился с моей матерью и в беседе с ней любил вставлять словечки на идиш. Много времени проводил в моей комнате, подбрасывая дрова в печь, изредка сидел, глубоко задумавшись, иногда говорил о текущих событиях с отчетливой резкостью, с вдумчиво вспоминающим взглядом. Говорил, что научился топить печи в крепости, и это занятие развлекало его и занимало его руки, тяготившиеся бездельем.
Голос его звучал властно, говорил скупыми словами, четко, безаппеляционно. С ним было трудно спорить. Весь массивный, голос глухой, не утративший украинского напева. Во мне, тогда молодой и робкой, его категоричность вызывала внутренний отпор. Но когда он улыбался, его лицо становилось простодушным и необычайно привлекательным. Вертелись в голове мысли о его революционном прошлом, о истории с Гапоновым <sic>, но он, говоря самое, с его точки зрения, нужное, никогда не упоминал в разговоре со мной об этом. Только прощаясь, оставил на моем столе журнал «Былое», где был напечатан его рассказ о расправе с Гапоновым, который я прочла уже после его отъезда (там же: 52).
На пасхальном седере, рассказывает далее Роза Николаевна, среди гостей были С. Ан-ский и М.А. Алданов; Рутенберг выглядел против обычного оживленным и
вспоминал о близком друге Ан-ского – Хаиме Житловском, с которым познакомился в Америке, и говорил, что был ему многим обязан в возвращении к еврейской деятельности (там же: 53)32.
Из Петрограда Рутенберг переехал в Москву, где появился не позднее 22 марта. На следующий день, 23 марта, А. Соболь писал жене Р. Бахмутской в Тверь:
Приехал Рутенберг. Вчера мы с ним были у Яффе33. О нем и о моих разговорах с ним тоже расскажу тебе, когда приеду34.
В семейном архиве А. Соболя сохранилась фотография, воспроизведенная в настоящем издании: на крыльце дачи, которую летом 1918 г. снимали Соболи в Тайнинке под Москвой, запечатлены сам писатель, Рутенберг, Л. Яффе (четвертое лицо идентифицировать, к сожалению, не удалось). На обороте рукой Р. Бахмутской написано:
В этот день обед готовила я, пеленки Марка35 стирал Рутенберг, который уверял, что это ему доставляет удовольствие (впервые опубликована в: Хлавна 2005: 38).
В Москве Рутенберг прожил полгода. Не расположенный тратить время попусту, он, несмотря на малоблагоприятные условия, заинтересовался кооперативной деятельностью и, проявив свой обычный энтузиазм, организаторский талант и изобретательность, в одночасье занял видную должность руководителя промышленного отдела Всероссийского Союза кооператоров. Однако набиравшая день ото дня силу большевистская диктатура настойчиво обессмысливала эту деятельность. В написанном позднее докладе «О положении занятой союзными войсками Одессы и условиях ее эвакуации», предназначенном для премьер-министра Франции Ж. Клемансо, Рутенберг отмечал (.RA):
Я уехал из большевистской России в середине сентября 1918 г.36 Жизнь там представляла ад.
Из новой – советской – столицы Рутенберг решил перебраться на Юг России. Бывший ответственный за поддержание революционного порядка в Петрограде отправился наводить порядок в Одессе. Сделав остановку в Киеве, он встретился с издателем Ш. Зальцманом, земляком-одесситом и юношеским приятелем Жаботинского. Узнав, что тот держит путь в Палестину, Рутенберг передал через него привет находившемуся там Владимиру Евгеньевичу (Zaltsman 1942). Сам он с Жаботинским повстречается в Палестине через год, но год этот окажется для него крайне нелегким, до предела наполненным новыми драматическими событиями.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
