хороший, польский.
Алена бросилась лицом в подушку, лежала, стараясь собрать свои мысли и чувства в одно целое, объединить их во что-то конкретное, а голова была тяжелая, и сердце разболелось — не вздохнуть. Она попросила дать ей сердечных капель. Валерия подала в стакане и снова занялась своими ногтями.
Полежав немного, Алена призналась:
— Я ударила зубного врача по лицу.
— От боли? Ничего, зубным врачам всегда достается.
— А если он не виноват?
— Не переживай. Пощечина — это разновидность массажа, она улучшает цвет лица.
— Болит, — простонала Алена, держась за грудь. — Сердце болит. Мамочка моя, зачем мне все это?! За что? А если он не Грак, тогда что?
Валерия, решив, что это все отголоски зубной боли, успокаивала:
— Потерпи, пройдет.
— Никогда не пройдет… Валерия Аврамовна, вы когда-нибудь видели живого убийцу?
— Мертвые убийцы не бывают. Мертвыми бывают их жертвы… О чем ты, не понимаю… Ты знаешь, куда я собираюсь? Цезик везет меня в загородный ресторан. Вот я и готовлюсь. — Она говорила, не поворачиваясь к Алене. Погуляем… А твой Зимин почему-то не захотел к нам присоединиться. Неужели денег пожалел?
— А если убийца спокойно ходит по земле, дом себе построил, внуков нянчит? Может быть такое?
— Все может быть, Алена. Брось ты про это… Я попросила у Аркадия Кондратьевича галстук для Цезика. А то ходит, как обормот. Может, уговоришь Зимина, и поедете с нами?
— А если я ошибаюсь? — словно сама с собой спорила Алена. — А если не он? — И чувствовала, как ей хочется, чтобы она ошиблась.
— Да что ты не отвечаешь мне? Я спрашиваю, может, и ты со своим поедешь с нами?
Они разговаривали, словно глухие, не слыша друг друга, занятые каждая своим. Валерия встала, помахала руками, чтобы быстрее высох лак на ногтях, покрутилась перед зеркалом, прихорашиваясь, показала Алене, где стоит флакончик с лаком, и вышла из комнаты.
Алена опять бросилась головой в подушку и зарыдала. Поплакала, постонала и почувствовала, что в душе утихло и в голове уже не такой сумбур. Одна мысль не давала покоя: врач Егорченко — Семен Грак или только похож на него? Прошло ведь более тридцати лет после тех событий, нетрудно и ошибиться. Но… эта ямочка на подбородке, выпуклые надбровные дуги, рот, перекошенный в жесткой ухмылке. И глаза, застывшие, пронзительно-змеиные… Разве можно их забыть?
А если он — Грак, убийца, каратель, что теперь надо делать? Кому сказать о нем, куда пойти заявить — вот что она теперь решала. И решила сообщить в милицию. И все, что было для нее до этого важным, значительным, необходимым, даже любовь к Зимину и сам Зимин, отступило на второй план. Главным теперь было справиться со своими переживаниями, волнениями, с тем своим состоянием, из которого ей надо выплыть, как из водоворота, куда попала так неожиданно.
Все то, давнее, припомнилось и будто вновь ожило в душе…
Какие бы раны ни наносили человечеству, оно все равно выживало. А человек? Способен ли он выжить после смертельной раны, после трагедии, от одного вида которой можно умереть?
Та зима была какая-то нерешительная, хотя и ранняя, — только начался декабрь, а снегу уже навалило — сугробы лежали на дорогах, на улице, в поле. Кривонивцы радовались такому обилию снега — озимым хорошо, и немцы с полицаями лишний раз не приедут по бездорожью.
Деревня Кривая Нива была небольшая, чуть более тридцати дворов. У околицы, ближе к болоту, жил Комков Макар с женой Серафимой и дочкой Аленой. Макар прихрамывал на одну ногу, потому и не мобилизовали его, не подался он и в лес к партизанам. И в полицию силком не взяли — зачем им калека? Но с партизанами Макар связь поддерживал — передавал им нужные сведения через верных людей. Иногда, если надо было передать что-то срочное, посылал в лес Алену.
Старосты в деревне не было. Первого старосту — хорошего человека, которого сельчане уговорили стать им, — убили какие-то люди из леса, будто бы наши парашютисты, сброшенные с самолета. И после этого быть старостой никто не соглашался. Вот тогда и придумали выполнять обязанности старосты по очереди, каждый двор дежурил по три дня.
Полицейский гарнизон располагался километров за семь от Кривой Нивы, в местечке Кругляны. Оттуда, а также из райцентра, и наезжали немцы и полицаи в Кривую Ниву. Появлялись они, как правило, группой по восемь-десять человек и всегда под командой своего начальника Семена Грака, по возрасту самого молодого из всех полицаев. Как он выбился в начальники, кривонивцы догадывались: уж больно старался перед фашистами выслужиться. Семен родился в Кривой Ниве, был старшим сыном Савки Грака, сельского активиста. Особенно активничал Савка накануне коллективизации и во время ее. Всех сельчан, у которых было живности или земли больше, чем у него (а он имел одну лошадь и одну корову), относил к кулацким элементам. На сходках кричал: «Колхоза боитесь, потому как все кулаки и подкулачники, каждый день сало жрете». «Савка, — говорили ему, — а тебе кто не дает кабана на сало выкормить?» «Не хочу быть в вашем кулацком классе. Я бедняк». — «Лодырь ты и горлопан». Таким он был и на самом деле — лентяй, пьяница, мог и унести, что плохо лежало.
Когда организовался колхоз, Савка хотел пробиться в начальство. Народ воспротивился, не выбрал его даже бригадиром, и Савка сбежал из колхоза, бросив в Кривой Ниве семью. Брался за разную работу, даже кочегаром в бане был, пока не удалось получить портфель районного заготовителя.
Семен с матерью и младшими сестрами жил в Кривой Ниве еще лет пять после отцова отъезда, а потом Савка забрал их в Кругляны.
Случается в жизни — невзлюбят люди человека, так и детей его, хоть они и никому зла не делают, недолюбливают. А Семена Грака не любили вовсе не из-за отца, а за его поступки и поведение. Вроде бы и тихий был мальчишкой, окон не бил, в чужие сады не лазил, а гадил людям исподтишка, незаметно.
Семен любил командовать младшими детьми, подчинял их себе, и они ему послушно служили. Прикажет кому принести из дому сала, тот и несет, не спрашивая родителей. Сало он потом поджаривал на костре, отрезал по кусочку тому, кто принес, и тем, кто еще обязан был принести. «Будем жить коммуной, — говорил он, — все будет общее». Так он и ел чужое сало, яйца, колбасу, пил молоко, которое тоже крали у матерей ребятишки.
А был он мстительный и жестокий, когда мстил. Расправлялся обычно не сам с виноватым, а
