Ее задержали, привели в школу. Грак послал за Макаром и Серафимой. Стал допрашивать, куда отправили дочь, почему нарушили приказ коменданта: при посещении немецкими или полицейскими чинами населенного пункта никто не имеет права покидать его без разрешения властей.
— Да не усидела девка без дела, — оправдывался Макар. — Снег растаял, ягод полно на болотных кочках.
— Значит, и от игрища сбежала?
— На игрище она пришла бы, успела.
Макара и Серафиму из школы не выпустили, Алену держали от них отдельно. Грак и ей устроил допрос.
— За ягодами захотелось, да? А потом куда собралась?
— Никуда, вернулась бы домой и пошла на игрище.
— Никуда, значит. — Сложив руки на груди и наклонив голову набок, Грак испытующе смотрел на нее, то ли оценивая, то ли принимая какое-то решение. Открылась дверь, немец позвал его кивком головы. Грак взял корзинку с клюквой, крутанул ее вверх дном, ягоды высыпались и с мелким перестуком покатились по полу. Стуча хромовыми сапогами, Грак вышел за немцем. Раздавленные ягоды краснели на полу, как пятна крови.
В селе, услышав, что забрали Комковых, встревожились. Кто-то пустил слух, что к вечеру всех сгонят в школу, и тревога возросла. Знали же о судьбе Крапивни, небольшой лесной деревушки, сожженной вместе с людьми за помощь партизанам. Может, и Кривую Ниву ждет та же участь?
Пробовали выпытать у полицаев, те успокаивали, что все обойдется, вечером же игрище будет в школе. Но по тому, как нервно-суетливо вели себя полицаи и немцы, как они расставляли вокруг деревни часовых, засады, кривонивцы догадались, что готовится расправа.
А расправа им была назначена страшная: деревню надлежало сжечь, жителей, подозреваемых в связи с партизанами, уничтожить.
До вечера Комковы, все вместе, сидели в школьном классе, в том самом, где училась Алена. Потом туда начали сгонять и других людей. А потом и началось…
Как все происходило, в какой последовательности, Алена потом никогда не старалась вспомнить. Воспоминания сами врывались в ее сознание, обжигая душу, которая болела и ныла и через десять, двадцать и через тридцать лет… Тот кошмар, казалось, ей приснился, а не был в действительности, не укладывалось в сознании, что это было сделано людьми…
Все произошло, когда стемнело. Все, кого собрали в школе, а их там оказалось полдеревни, согнали в один класс. Алена, припав к двери, поняла из разговора полицаев, что окружили всю деревню.
— Это они хотят с нами расправиться, — сказала она людям. — Теперь нам отсюда не выйти.
— Господи, пошли сюда партизан, скажи им о нас, — начала молиться Серафима, — пусть придут и спасут.
И партизаны, будто услышав, пришли в деревню, но небольшой группкой, думая, что там тихо. Засада их пропустила, а в деревне окружили. Бой был короткий и неравный. Согнанные в школу люди радовались, думая, что партизаны в самом деле пришли их выручать. Но выстрелы вскоре затихли.
Расправившись с партизанами, каратели подожгли с двух концов деревню. В школьном классе, где находились люди, от пожара было светло, хоть читай. Люди жались друг к другу, женщины плакали. Старый Анис, когда в класс заглянул немецкий офицер, начал просить его:
— Вы же христиане, люди. За что же нас казнить надумали?
Тут подошел Грак и скомандовал всем выходить.
«Поведут убивать», — догадалась Алена.
Все вышли, Алену же Грак оставил в классе, замкнув дверь. Она стояла, растерянная, ничего не понимая, а когда услышала крик матери во дворе, стала бить плечом в дверь, пытаясь открыть ее, потом кинулась к окну, рванула на себя раму, оторвала ручку, но рама не сдвинулась с места. Тогда она влезла на подоконник, разбила ногой стекло. В этот миг вошел Грак.
— Не убежишь, зря стекло разбила, его теперь тяжело доставать, — хмуро проговорил он.
Алена бросилась к двери, чтобы проскочить мимо него, и тут он схватил ее за руку.
— Не спеши, туда еще успеешь. — Блики пожара плясали на его лице, освещали темную ямочку на подбородке и глаза — они блестели жадно и страшно. Он перебросил автомат с груди за спину и взял ее за вторую руку. Ягодка-журавинка моя, сейчас я тебя окрещу. — И повалил на пол, одной рукой, как клещами, сжимая ее обе руки, другой срывая одежду.
Загорелась хата напротив школы, запылала ярко, высвечивая все в том школьном классе.
Алена не молила Грака, не кричала, и не было силы сопротивляться. Ее, слабую шестнадцатилетнюю девчонку, словно парализовало. Видела его перекошенный рот, немигающие, словно змеиные, глаза, крепкий подбородок с ямочкой, слышала его тяжелое, частое дыхание. Она испугалась этого змеиного взгляда, страшного перекошенного рта и зажмурила глаза…
Когда он встал, Алена так и осталась лежать, только перевернулась лицом вниз. Грак пихнул ее хромовым сапогом в бок, чтобы поднималась. Вывел из класса во двор и толкнул в толпу, стоявшую в тесном окружении карателей. И она вместе с отцом и матерью, вместе с односельчанами оказалась в овраге, куда девчонкой и днем боялась заходить.
Каратели стояли по обеим сторонам оврага. Сыпал редкий снежок. На какой-то миг установилась жуткая тишина, все — и люди внизу, и каратели наверху — стояли не шелохнувшись, как застывшие. Казалось, слышен был шорох снежинок, ложившихся на землю. Немецкий офицер тихо отдал команду, и затрещали автоматы, взорвалась брошенная в овраг граната. Алена глянула на Грака — огненная струя полыхнула и из его автомата. Ее ударило в плечо, обожгло спину, она упала на кого-то, кто-то рухнул на нее, еще обожгло тело, еще…
Из всех людей, расстрелянных в тот вечер, спаслись только Алена и ее одногодок, Иван. Их, раненых, вытащили из оврага односельчане, отвезли в лес, в партизанский лазарет, где они и выжили. Макара и Серафиму вместе со всеми убитыми похоронили в братской могиле.
Алена после освобождения Кривой Нивы жить там не стала, не могла, переехала к знакомым в Суров и после войны ни разу в свою деревню не наведалась.
Все это и вспомнилось ей теперь, промелькнуло в памяти, всколыхнуло душу, да так, что она никак не могла успокоиться, прийти в себя.
Неужели этот серьезный, всеми уважаемый Егорченко и есть тот Семен Грак? Но ведь и среди миллиарда человек могут найтись похожие друг на друга люди, двойники. Могут, конечно. Так что через тридцать с лишним лет легко обознаться, ошибиться. В самом деле, мог ли Грак выучиться на врача, он же до войны только пять классов окончил и вообще к учебе способностей не имел! Но самое главное то, что Алена знала — нет Грака в живых, не должно быть. Весной того страшного года
