– Особенно мне хотелось бы привлечь ваше внимание к последнему пункту нашей программы, – обратился мистер Портер к затихшему, заинтригованному залу. – Не далее как сегодня утром наш фотограф вынес свой витаскоп на улицы Манхэттена. Он заснял подлинные сцены жизни Нью-Йорка, причем заснял их в естественном освещении. Жизнь как она есть! Леди и джентльмены, фотографическая съемка этих событий уже проявлена и доставлена в наш театр спустя всего лишь четыре часа после того, как они свершились!
Аудитория восторженно загудела. Мистер Портер меж тем продолжил:
– Остается надеяться, что в будущем в компании “Эдисон” будут созданы аппараты, посредством которых любое заслуживающее внимания событие – где бы оно ни произошло, на всем земном шаре! – будет заснято посредством замечательного витаскопа мистера Эдисона и немедленно спроецировано на экраны по всей планете!
Шерлок Холмс бок о бок со мной что-то пробормотал.
Тут мистер Портер покинул сцену, и внезапно мы оказались в кромешной тьме.
Безо всякого предупреждения на сцену ворвался, ринувшись прямо на зрителей, паровоз. В зале вспыхнула паника, сменявшаяся ахами и аплодисментами по мере того, как присутствующие осознавали, что страшная джаггернаутова колесница – не более чем движущееся изображение в одном из фильмов, снятых витаскопом мистера Эдисона. Признаюсь, я и сам привскочил в своем кресле, готовый бежать прочь от этой иллюзии, прежде чем Холмс образумил меня, схватив за руку:
– Спокойствие, доктор! Это всего лишь игрушка!
Я снова уселся, и программа продолжилась. Следующий фильм представлял собой живые картины: несколько пухлых дам в греческих туниках принимали различные позы. Засим последовало изображение океанических волн. Далее – отрывок из оперы “Фауст”, если допустимо назвать оперой представление без музыки и пения, и я, должен сказать, был разочарован, что витаскоп записывает сцены из жизни, лишая их цвета и звука. Актерам приходилось исполнять свои роли, словно они глухонемые. И все-таки играли они замечательно, причем молчание сообщало им некое достоинство, которого говорящим актерам, надо сказать, часто недостает.
– Честное слово, Ватсон, – прошептал мне на ухо Холмс, – эта штука больше уже не игрушка! Только подумайте! После того как эти актеры умрут, их изображения еще долго будут ходить и жестикулировать перед поколениями, пока не родившимися!
Но нам уже демонстрировали второсортную комедию “Как миссис Джонс получила развод”, а вслед за ней – еще более второсортную мелодраму “Поражение Чинг Лин Фу”.
Холмс заерзал в кресле, проворчав:
– Лучшего инструмента обучения еще никогда не изобретали, а этот Эдисон тратит его на пошлейшие фарсы!
Теперь картинка снова сменилась, и нам показали пьеску под названием “Сон любителя гренков”. Мужчина в сюртуке сидел за столом и поглощал свой ужин, состоявший из гренков по-валлийски с расплавленным сыром. Вдруг экран поблек и тут же вспыхнул – но, когда это произошло, тот же самый мужчина оказался уже в своей спальне, обряженный в ночную рубашку и островерхий ночной колпак. Преображение было моментальное, я и не заметил, как оно произошло. Мужчина в рубашке улегся в свою кровать, натянул на себя одеяло и с завидной легкостью погрузился в сон.
Внезапно кровать оторвалась от своего причала и вылетела в окно вместе со своим обитателем, который уже пробудился и, встав коленями на подушки, с выражением живейшего ужаса на лице цеплялся за доску у изголовья. Паря над крышами домов, кровать направлялась к шпилю церкви, увенчанному флюгером, который, замечу, выглядел несколько крупнее, чем это необходимо. Тут ожившая кровать сбросила своего пассажира и полетела дальше уже без него. В темном зале все вокруг нас с Холмсом громко захохотали, глядя на то, как бедняга в ночной рубашке болтается на флюгере, дрыгая ногами и беззвучно разевая рот.
В финальной сцене – безо всякого перехода – герой снова оказался в своей спальне. Проснувшись после кошмара, он торжественно вскинул правую руку и, воздев глаза к небесам, выразительно двигал губами, видимо принося обет: никогда больше не ужинать гренками по-валлийски.
– Ну, Ватсон, всему есть предел, – сказал мне Холмс посреди царящего вокруг веселья. – Наверняка в глубинах Манхэттена найдется развлечение более тонкое и изощренное. Пойдемте-ка отсюда.
Но картинка на экране снова переменилась. Теперь перед нами лежал городской перекресток, ничем особо не примечательный, за исключением того, что трамваи, экипажи-брогамы и прочие средства передвижения в американской манере все ехали по неправильной стороне улицы. По экрану сновали мужчины и женщины в обычной одежде, входили на экран с одной его стороны и, пройдя по нему, с другой стороны исчезали. Мальчишка торговал прессой между двумя газетными стендами, под уличным фонарем, и, хотя тот не был зажжен – фильм снимали ярким днем, – я не мог не отметить, что фонарь предназначен не для газового освещения, а для электрического. Прикрепленный к фонарю уличный знак извещал нас, что дело происходит на скрещении двух улиц, Бродвея и Западной Пятьдесят восьмой. Поодаль циферблат часов, встроенный в башенку высокого дома, показывал десять часов семнадцать минут. Было очевидно, что этот свежеснятый витаскопом фильм являет собой не трагедию и не фарс, а просто сценку из жизни манхэттенцев в их естественном окружении… и, следовательно, никакой особенной драмы нам не видать.
– Вы правы, Холмс, – прошептал я. – Мое любопытство более чем удовлетворено. Пойдемте же в театр “Эмпайр”, отдадим должное мисс Адамс.
Между тем фигуры на экране продолжали беззвучно перемещаться. Не успел я договорить, как появился еще один прохожий. Это был человек выше среднего роста, лет тридцати, с аккуратно подстриженными усиками, в дорогих ботинках из кордовской дубленой кожи. В левой руке он сжимал сложенный зонт. При этом было в его внешности нечто выделявшее его из толпы: костюм в тонкую полоску был того покроя, что вышел из моды лет тридцать назад, да и бакенбарды такого фасона давно уже никто не носил.
Внезапно я почувствовал острую боль: это Шерлок Холмс как клещами вцепился мне в руку, причем сам он буквально окостенел.
– Ватсон! – вскричал он так, что, наверное, все в театре его услышали. – Этот человек на экране! Это Джеймс Филлимор!
Из задних рядов кто-то громко попросил его замолчать.
На экране мерцало изображение, а меня словно пробрало морозом. Тридцатитрехлетний Джеймс Филлимор исчез тридцать один год назад, но этому прохожему было от силы лет тридцать!
– Не может быть, Холмс, – прошептал я, чтобы не беспокоить соседей. – Если Филлимор жив, то ему больше шестидесяти!
– Говорю же вам, Ватсон, это он и есть! – Холмс вытянулся в струнку и простер руку к экрану. – Джеймс Филлимор во плоти, и с тех пор, как исчез, он и на день не постарел!
Похоже, в этот момент все, кто был в зале, обернулись на нас, и каждый – на грубом американском наречии – приказал нам угомониться. Так что я уверен: никто, кроме нас с Холмсом, не видел того, что произошло на экране дальше.
Словно в ответ на выкрик Холмса человек на экране обернулся и посмотрел прямо на нас. Глаза его распахнулись, выражая восторг. Рот расплылся в широкой улыбке. Губы задвигались: он говорил что-то, что услышать мы не могли.
Холмс вскочил с кресла.
– Да сядьте вы там! – прокричал кто-то сзади.
Я упомянул, что человек на экране стоял на месте. Нет, больше уже не стоял. Глянув прямо на Шерлока Холмса, безмолвное привидение Джеймса Филлимора размашистым шагом удалялось в глубь экрана. Искоса бросив взгляд в сторону, прежде чем снова обратить взгляд к нам, он перешел Пятьдесят восьмую улицу, поднялся на ближний к нам бордюр, твердо поставил свои красиво обутые ноги на тротуар, поднял зонтик и ткнул им прямо в Холмса. Тут уж вскочил с кресла и я.
Прочие людские подобия на экране витаскопа не обращали никакого внимания на Джеймса Филлимора, а продолжали себе входить-выходить в обоих концах прямоугольного экрана. В центре же левая рука Джеймса Филлимора молча метила зонтиком в зал, прямо в голову Холмса. Одновременно, язвительно салютуя, Филлимор поднес правую ладонь к виску.
И в этот момент он испарился!
Нечего и говорить, что никакого люка под ним не было. Своими собственными глазами я видел, как мистер Джеймс Филлимор буквально растаял в воздухе. На экране витаскопа люди и экипажи продолжали свою кинетографическую кавалькаду по Западной Пятьдесят восьмой улице, нимало не ведая о том, что вот был человек – и нет его.
– Быстрее, Ватсон!
Холмс в одно мгновение выпрыгнул в проход и кинулся к ближайшему выходу. И снова, как бывало не раз в прошлом, я последовал за ним по пятам, преследуя намеченную им цель, нашу жертву.
– Джеймс Филлимор на Манхэттене, Ватсон, ведь этот кинетограф снят сегодня! – возглашал Холмс, когда мы неслись по вестибюлю “Эдисонии”. – Я обещал главе Континентальной страховой компании, что сяду в завтрашний поезд на Сан-Франциско, я связан словом и обязан сдержать его. Следовательно, нам осталось чуть меньше шестнадцати часов, чтобы найти человека, который ускользал от меня в течение тридцати одного года. Ватсон, вперед! Игра в разгаре!
