Тирза вытирала тряпкой пол. Движения ее были замедленными. Она работала не только весь вчерашний день, но и всю прошедшую ночь – оперировала. Витус обнял ее. Девушка заплакала от усталости и облегчения.
– Ты замечательно с этим справилась, – прошептал он. – Я, правда, ничего не мог видеть сквозь это чертово одеяло, но не сомневался, что ты справишься.
– Я больше не могу. Я так хочу спать... – она говорила через силу.
– Конечно, – он поднял ее на руки и сделал несколько шагов к их совместному ложу. – Выспись, наберись сил. – Он поцеловал ее и укрыл одеялом.
Последних слов она не услышала – уснула мгновенно.
Он пошел на другую половину, чтобы завершить уборку. Вытирая пол и забрызганные стены, он мысленно вернулся к событиям минувшей ночи. Во время всей операции Тирза вела себя в высшей степени мужественно. Несмотря на плохое освещение и отсутствие опыта, она сохраняла спокойствие и действовала очень собранно. Только однажды, сделав очередной надрез скальпелем, она испуганно вскрикнула. Он вскочил на ноги, опасаясь самого худшего, но это была всего лишь ее реакция на струю гноя, которая неожиданно брызнула вверх. Потом, получив от Витуса указания, она сделала дренаж для оттока гноя, поскольку и после успешного хирургического вмешательства гной некоторое время продолжает скапливаться.
Устранив последние малоприятные следы операции, он пощупал запястье больной, тело которой было плотно укутано. Пульс сеньоры бился несколько сильнее, чем накануне, это его порадовало; спала она довольно спокойно, дыхание в целом было глубоким и ровным. С Божьей помощью она выздоровеет.
Он думал о том, что не позднее чем послезавтра за сеньорой Лопес приедет муж. Если все будет хорошо, он сможет сразу забрать ее домой.
Ему тоже не терпелось поскорее отправиться в путь. Нужно попасть в Сантандер, и хорошо бы поскорее. И опять, как всегда при мысли о предстоящем путешествии, ему пришла в голову мысль о Тирзе. Что будет с ней, когда он отправится в Англию? Он ведь... полюбил ее? Да, но он не мог себе представить, что всю свою жизнь проведет с ней. Как и всегда, подойдя к этой точке в своих размышлениях, Витус постарался прогнать беспокойные мысли прочь. «Будет день – будет и пища», – сказал он себе. Сантандер же – вот он, совсем близко! Сейчас самое начало октября, он рассчитывал, что окажется на побережье не позднее чем через неделю.
Гноем больше не пахло. Дверь он закрыл, а окно оставил приоткрытым. Усталый донельзя, он вытянулся на постели рядом с Тирзой.
А через два дня в лагере появился Лопес со своими детьми.
– Мы к вам прямо с побережья, – пробормотал он вместо приветствия, вертя в руках свою шапку.
– Я помню, вы в прошлый раз говорили, где живете, – Витус с Тирзой в это время готовили рвотное средство из уксуса и горчицы.
Перед ними лежал мальчик, обеими руками державшийся за живот. Мать привезла его накануне вечером и сказала, что он, скорее всего, объелся ягод рябины и отравился. Витус и Тирза для начала велели ему выпить молока, но организм ребенка не воспринимал его. Вместо ягод рябины, ставших причиной отравления, из него обратно выходило только свернувшееся молоко, и все зеваки вместе взятые, которые следили за происходящим, вытянув шеи, ничем не могли помочь.
Зато кто-то принес Витусу зерна горчицы (их с Тирзой запас был израсходован на обертывания для сеньоры Лопес). Зерна находились в мешочке, который лежал на том же месте, где вчера Витус обнаружил медицинские банки. И снова была приложена записка:
Для Витуса из Камподиоса.
От его благожелателя
– Так, готово! – Витус влил его мальчику в рот и с чувством облегчения заметил, что ребенок почти тут же начал содрогаться от рвотных позывов. И вот изо рта полетели бурые ошметки...
– Лечением вашей жены, сеньор Лопес, занималась моя ассистентка, – предусмотрительно сказал Витус.
Человек с побережья повернул голову и остановился взглядом на Тирзе. Она стояла в двух шагах от него со ступкой и пестиком в руках.
– Я забираю жену домой.
– Ваша счастье, что сеньора Лопес жива! – с горечью проговорила Тирза.
Она не стала объяснять этому человеку, какой тяжелой оказалась операция. С таким же успехом она могла бы обратиться к каменной стене.
– Пойдемте, поможете нам перенести ее. Если вы поедете медленно и осторожно, может быть, она эту поездку выдержит.
– Ах, вот как, нуда... – Лопес стоял с открытым ртом.
– Помогите же перенести вашу жену! Слышали, что я вам сказала? Она сама идти не в состоянии.
– Ах, вот как, нуда... – Лопес наконец сдвинулся с места. Дети медленно пошли за ним.
Больная сидела на пеньке недалеко от повозки Тирзы. Температура у нее спала. Глаза опять были ясными, кожа лица, которое она подставила лучам полуденного солнца, в последние дни приобрела естественный цвет. Никаких сомнений: худшее позади.
Когда совместными усилиями ее устроили как можно удобнее на телеге Лопеса и укутали широким отрезком шерстяной ткани, она впервые после операции заговорила:
– Сеньорита, – обратилась она к Тирзе слабым голосом, – не знаю даже, как мне вас благодарить...
Глаза ее обратились к мужу, уже занявшему свое место на облучке.
– Он вам, конечно, ничего не заплатил?
– Нет, ни единого мараведи.
Она наклонилась к Тирзе:
– Скажу вам как на духу: он страшный скряга и всегда делает вид, будто до трех считать не умеет, потому как дошел своим умишком, что таким образом многое в жизни обойдется дешевле.
Женщина умолкла, чтобы отдышаться, – говорила она еще с трудом.
– Чем долго и подробно объяснять недотепе, что почем, лучше сделать это бесплатно, так ведь?
Тирза невольно улыбнулась:
– В общем так, сеньора.
– Ну, Господь мне свидетель: будь у меня деньги, я бы все отдала вам. Но у меня есть кое-что другое. – Она полезла под шаль и достала маленькую золотую Мадонну, висевшую до того у нее на шее на золотой цепочке. – Это вам, и благослови вас Господь.
Тирза почувствовала, как на глаза ее наворачиваются слезы.
– Я не могу это принять, сеньора.
– Почему же? Можете! – сеньора Лопес вложила Мадонну в руку Тирзы и сжала пальцы девушки. – Господь свидетель, вы это заслужили...
– Без моих бериллов я был бы человеком только наполовину, – объявил Магистр на следующее утро. – Не представляю даже, как я последние тридцать лет обходился без них.
Он вместе с остальными сидел перед треногой, на которой Майя разогревала над костром суп, оставшийся со вчерашнего вечера.
– Витус, передай-ка мне кусок лепешки.
– Острота зрения человека изменяется с годами, – объяснял Хоакин, зажавший ложку в «ухвате» своей кожаной манжеты. – Чем он старше, тем слабее у него зрение. А значит, тем сильнее должны быть линзы.
