произвести собственную революцию.
После того как турецкая война не смогла расшатать царизм, Маркс все больше и больше надеялся на возможность какого-то революционного движения внутри России. Он очень подробно изучал условия в России, особенно при подготовке третьего тома «Капитала»; после успеха в России первого тома «Капитала» было естественно, что растущие русские движения сопротивления обратились к нему за советом, который он с готовностью им дал. Широкая политическая деятельность стала возможной благодаря либеральной политике Александра II после освобождения крепостных в 1861 году[167]. Наиболее радикальными видами деятельности были различные ветви народничества, основными чертами которых являлись стремление выступить катализатором революции, опираясь на широкие массы крестьянства, и желание остановить развитие капитализма, найдя ему специфическую русскую альтернативу [98].
Этот вопрос был поднят в 1874 году открытым письмом Петра Ткачёва, популиста, последователя Бланки, который обвинил Энгельса в недооценке революционного потенциала общины, традиционной крестьянской коммуны. Ответ Энгельса создавал впечатление, что он считал капиталистическую стадию развития абсолютно необходимой для России: один из ведущих популистских теоретиков, Николай Михайловский, напал на эту позицию в 1877 году – утверждая, что «Капитал» подразумевал осуждение усилий русских, которые работали над развитием своей страны, минуя капиталистическую стадию. Маркс, чьи взгляды были более тонкими и неоднозначными, чем у Энгельса, ответил сам в письме в журнал «Отечественные записки». Он отверг обвинения Михайловского: «Если Россия будет продолжать двигаться по тому пути, по которому она шла с 1861 года, то потеряет самый прекрасный шанс, который история когда-либо предоставляла народу, и подвергнется всем роковым изменениям капиталистического режима». И, защищая главу «Первобытное накопление» в «Капитале», продолжил: «Если Россия стремится стать капиталистической нацией по примеру западноевропейских стран – а в последние несколько лет она прилагает немало усилий в этом направлении, – то она не добьется успеха, не превратив предварительно значительную часть своих крестьян в пролетариев; и после этого, попав в лоно капиталистического режима, испытает на себе его безжалостные законы, как и другие обманутые народы» [99].
В некоторых маргинальных заметках, которые Маркс написал по поводу «Государственности и анархии» Бакунина в конце 1874 года, он уже пришел к выводу, что «там, где крестьянство в массе своей остается владельцем частной собственности, где оно даже составляет более или менее значительное большинство населения <…> возникает следующая ситуация: либо крестьянство тормозит каждую рабочую революцию и приводит ее к провалу, как это было до сих пор во Франции; либо пролетариат <…> должен в качестве правительства проводить меры, которые непосредственно улучшают положение крестьянина и тем самым привлекают его на сторону революции; меры, которые, по существу, облегчают переход от частной к коллективной собственности на землю, так что сам крестьянин преобразуется по экономическим причинам; пролетариат не должен, однако, вступать в открытое столкновение с крестьянством, провозглашая, например, отмену наследования или отмену собственности» [100]. Таким образом, Маркс не исключал полностью возможности выхода России за пределы капиталистической стадии развития и с большим восхищением отзывался о «Народной воле», террористическом крыле популистского движения, чьей целью это являлось. После убийства Александра II в 1881 году «Народной волей» Маркс описал террористов как «отважных людей без мелодраматических поз, прямых, реалистичных и героических». Они пытались донести до Европы, что «их метод действий специфически русский и исторически неизбежный и что морализаторствовать за или против него так же бессмысленно, как и в случае с землетрясением на Хиосе» [101].
Маркс с гораздо меньшим уважением относился к популистским изгнанникам в Женеве (среди них Плеханов и Аксельрод), которые выступали против терроризма и предпочитали сосредоточиться на пропаганде: «Чтобы вести пропаганду в России, они уезжают в Женеву! Что за quid pro quo![168] Эти господа против всякого политико-революционного действия. Россия должна прыгнуть со смертельным залпом в анархо-коммунистическо-атеистическое тысячелетие! А пока они готовят этот прыжок скучным культом доктрины…» [102] Именно одна из участниц этой группы, Вера Засулич, написала Марксу в феврале 1881 года письмо, в котором просила его прояснить свое отношение к экономическому развитию России. «В последнее время [писала она] мы часто слышим, как говорят, что сельская коммуна – это архаичная форма, обреченная на гибель историей, научным социализмом и всем тем, что менее всего подлежит обсуждению. Люди, которые это проповедуют, называют себя вашими учениками, “марксистами” par excellence <…> Самый сильный из их аргументов часто звучит так: “Так сказал Маркс”. – “Но как вы это выводите из его “Капитала”? Он не обсуждает ни аграрную проблему, ни Россию”, – возражают им. Ваши ученики отвечают: “Он бы сказал это, если бы говорил о нашей стране”» [103]. Короткий ответ Маркса на этот крик души звучит пророчески: «Анализ, приведенный в “Капитале”, не дает никаких оснований ни за, ни против жизнеспособности сельской коммуны, а специальное изучение ее, для которого я исследовал материал в первоисточниках, убедило меня в том, что эта коммуна является исходным пунктом социального возрождения России, но что для того, чтобы она могла функционировать как таковая, необходимо прежде всего устранить пагубные влияния, которые обрушиваются на нее со всех сторон, и затем обеспечить ей нормальные условия для спонтанного развития» [104].
Хотя ответ Маркса был кратким, он основывался на трех очень объемных черновиках, в которых тщательно анализировалось развитие крестьянской коммуны и содержался более оптимистичный вывод о том, что «для спасения русской коммуны необходима революция. Более того, российское правительство и “новые столпы общества” делают все возможное, чтобы подготовить массы к катастрофе. Если революция придет в подходящий момент, если все силы будут сосредоточены для обеспечения свободного развития сельской коммуны, то эта коммуна вскоре превратится в элемент, возрождающий русское общество и гарантирующий превосходство над странами, порабощенными капиталистическим режимом» [105]. В своем последнем высказывании по этому вопросу, предисловии к переводу «Манифеста коммунистической партии» 1882 года, Маркс развил ту же точку зрения: «Если русская революция станет сигналом для пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то нынешняя русская общая собственность на землю может послужить отправной точкой для развития коммунизма» [106]. Таким образом, соображения Маркса на этот счет были двоякими [107].
Во Франции социализм медленно возрождался после сокрушительного опыта Коммуны. К 1877 году начали вновь собираться рабочие конгрессы, и будущие лидеры Гед и Малон, оба в прошлом с анархистскими наклонностями, приблизились к марксизму, который провозглашали в своей газете L’Egalité. В октябре 1879 года была создана Федерация партии рабочих-социалистов, а амнистия 1880 года укрепила социалистов, позволив вернуться изгнанникам, среди которых были два зятя Маркса. В мае 1880 года Гед приехал в Лондон, чтобы обсудить предвыборную программу с Марксом, Энгельсом и Лафаргом. Маркс в целом был доволен программой
