Ложкой дегтя в бочке меда для Аденауэра были два феномена: во-первых, неожиданный успех ультраправой партии «изгнанников» из бывших восточных земель и «жертв» денацификации и, во-вторых, практически монопольный статус, который ХСС приобрел в Баварии — захватив электорат, ранее голосовавший за Баварскую партию, он более чем удвоил число мандатов — с 24 до 52. Канцлер сделал отсюда выводы: правых надо интегрировать в рамках коалиции, которая будет включать в себя все партии, представленные в бундестаге, кроме, разумеется, СДПГ; с «братской» партией ХСС надо быть в будущем помягче, а то можно потерять Баварию.
Состав будущего нового кабинета Аденауэр обговорил с Пфердменгесом и Глобке. Решено было оставить Шеффера на посту министра финансов, хотя он уже изрядно действовал канцлеру на нервы; пост министра без портфеля должен был получить Штраус; протестантское крыло ХДС в правительстве должны были представлять Герхард Шредер и Роберт Тильман; на пост министра сельского хозяйства был выдвинут Генрих Любке. Для свободного демократа Делера места в правительстве не нашлось. Самыми неожиданными были назначения двух членов «Блока изгнанных и лишенных прав» — Вальдемара Крафта и Теодора Оберлендера. Оба были в свое время членами нацистской партии, и более того, никогда не раскаивались в этом. Крафт был ротным командиром в частях СС, Оберлендер вступил в НСДАП еще в 1933 году, был видным партийным функционером и до конца дней так и не смог опровергнуть выдвигавшихся против него серьезных обвинений в преступлениях против еврейского населения на оккупированной Украине. Сам Аденауэр в частном порядке признавал, что Оберлендер не просто «коричневый», а «густо-коричневый».
Аденауэр сумел наконец избавиться от ставшего несносным Ленца. Ему было предложено выставить свою кандидатуру на выборах, что он и сделал, рассчитывая в случае победы на министерский пост в новом правительстве; в результате мандат депутата он получил, а вот пост министра — нет, хотя Аденауэр вроде бы ему его обещал. Оправдались слова Рейнхольда Мейера: «Каждый, кто беседует (с Аденауэром), должен помнить, что никогда не знаешь, как толковать то или иное его высказывание». Ленца нужно было убрать еще и для того, чтобы освободить место для верного Глобке. Последний получил наконец долгожданный титул статс-секретаря.
Теперь Аденауэр мог считать свое положение незыблемым. Эксцессы избирательной кампании были позади, можно было вновь напялить на себя тогу солидного государственного деятеля и возобновить прерванную шахматную партию на международной арене. Однако обнаружился неприятный факт: за два года раскачки и промедлений тот импульс, который сделал возможным подписание Боннского и Парижского договоров, в значительной степени иссяк. Следовало заранее рассмотреть возможность неких альтернативных решений в случае, если бы оба договора, подобно хрупким юным девам или слишком изнеженным розам, ушли в небытие, так и не достигнув стадии зрелости.
ГЛАВА 8.
НА ЧЬЕЙ СТОРОНЕ ГЕРМАНИЯ?
«Я
заверил Даллеса, что я не пойду ни на какой компромисс. Германия твердо стоит и будет стоять на стороне Запада»[38]«Нам нужна немецкая армия… Не имеет смысла говорить об обороне Европы против России без Германии. Нельзя, чтобы эта огромная территория оказалась ничейной, чтобы Германия была лишена возможности защитить себя». Кто мог быть автором этих слов? Читатель, наверное, никогда не догадается, что эти сверхортодоксальные взгляды на Бермудской конференции в декабре 1953 года высказывал не кто иной, как оправившийся от инсульта британский премьер Уинстон Черчилль. Обращаясь к представителям Франции, премьер-министру Жозефу Ла-ньелю и министру иностранных дел Жоржу Бидо, он добавил в свою речь еще и нотку легкого шантажа: «Сожалею, что мне приходится говорить об этом — я хорошо знаю о тех потерях, которые вы понесли… Я высоко ценю героические подвиги участников Сопротивления». В этом месте голос Черчилля дрогнул и глаза наполнились слезами, тем не менее он продолжал изрекать горькие истины: «Должен просить моих французских друзей понять, что либо мы должны довести до конца дело с ЕОС, и побыстрее, либо нам придется создать немецкую армию в рамках НАТО».
У Аденауэра, таким образом, появился неожиданный союзник. Еще недавно Черчилль придерживался совсем другой точки зрения — вспомним его речь 11 мая 1953 года. Аденауэр мог только радоваться такому резкому перелому во взглядах британского премьера. В их нынешнем виде они фактически совпадали с его собственными. Не то чтобы канцлер хотел иметь свою собственную армию, — он знал, насколько непопулярно среди населения все, что связано с военщиной. Но если договор о ЕОС не пройдет через Национальное собрание Франции, иного выхода просто нет — в этом Черчилль буквально воспроизвел мысли Аденауэра. Но последний понимал и другое: все это вызовет новое обострение внутриполитической ситуации в ФРГ.
Только что, в ноябре 1953 года, он уже пережил нечто подобное, когда объявил в бундестаге, что считает необходимым для обороны Западной Германии размещение на ее территории американского ядерного оружия. Через несколько дней первая американская 280-миллиметровая гаубица, приспособленная для стрельбы снарядами с ядерной начинкой, проследовала по улицам прирейнских городов. «Странный вид, такая она огромная и неуклюжая», — пишет об этом новом американском чудо-оружии современный исследователь. Американские военные и не думали как-то маскировать операцию по оснащению своих расположенных в ФРГ частей носителями ядерного оружия; о чем они предпочитали умалчивать или ограничивались лишь туманными намеками — это о том, каковы боевые возможности размещаемых атомных пушек и для каких целей они предназначены. Все это вызывало понятное беспокойство мирных жителей. Заяви сейчас о создании новой армии — это вызовет еще больший скандал.
Нельзя сказать, чтобы взгляды Аденауэра и «нового» Черчилля совпали полностью, на все сто процентов. И на Бермудах британский премьер отстаивал свою старую точку зрения о том, что Запад должен сделать хотя бы какой-то шаг навстречу Советам, согласиться по меньшей мере на созыв совещания в верхах, тем более что в августе советская дипломатия вновь озвучила эту идею. Даллес на этот раз изменил тактику, он заявил, что не против саммита, «имея в виду, что это будет сделано быстро и что мы быстро сумеем покончить с этим делом». Другими словами, он не изменил своего мнения о том, что совещание на высшем уровне — это пустая трата времени, и если уж идти на это, то нужно позаботиться, чтобы не слишком много этого времени потерять.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
