— Я привыкну, — сказала она Лихославу на третий день.
— Конечно, привыкнешь.
Обнял.
Понял. Он понимал с полуслова, а то и вовсе без слов. Вновь колючий, и значит, полнолуние близилось… а с ним появлялся и страх, который Лихо отчаянно запирал в себе. Только чаще касался серебряной полосы ошейника.
— Я просто никогда не оставалась одна… мама была рядом… и Лютик… и Аленка…
— А теперь я.
— А теперь ты…
— И они тоже. — Лихо потерся щекой о плечо. — Они ведь не исчезли, просто уехали…
…просто…
…почему тогда Евдокии страшно? Она ведь не ребенок, ей почти уже двадцать восемь, а чувствует себя… брошенной.
Забытой.
И хоть бросай, беги следом, но… как тогда Лихо?
И дело?
И вообще, не рады будут Евдокии в Пресветлом лесу, это она поняла, еще когда с бабкой познакомилась. Смешно. Эльфийка, которая рядилась в белое, легкое, была совсем юной, Лютик и тот старше выглядел… правда, стоило в глаза заглянуть, и Евдокия поняла, что на самом деле вечная юность — иллюзия.
— Жаль, что ты человек, — это была единственная фраза, которой Евдокию удостоили. Пресветлая Владычица словно забыла о том, что помимо блудного сына и его супруги, а также внучки, на которую она взирала с куда большим вниманием, в гостиной есть еще и Евдокия.
— Извини ее. — Лютик сел рядом. — Она уже немолода. А с возрастом ни люди, ни деревья гибче не становятся…
— И эльфы тоже?
— Если подумать, то эльфы не так уж сильно отличаются от людей.
Пресветлая Владычица обернулась, и в глазах ее мелькнула… зависть?
Тоска.
И обреченность, которая заставила Евдокию позабыть об обиде.
…еще бы найти способ от тоски отрешиться…
— Мне тебя не мало. Но их не хватает. — Она накрыла руки Лихо своими. — Я… я немного поплачу и успокоюсь.
— Хорошо.
Но плакать, когда он на ухо сопит, было невозможно, поэтому Евдокия и приняла приглашение… все ж таки Аполлон, если разобраться, не чужой человек.
…литературный салон панны Велокопыльской располагался в собственном ея особняке, двери которого по случаю мероприятия столь важного были раскрыты для всех…
У оных дверей собралось немало народу.
Были здесь и репортеры, пришедшие не столько из любви к искусству, сколько за-ради обещанного фуршету. Были панночки сурьезного облика, полагавшие себя близкими к кругам литературным, и иные, одетые весьма вызывающе. Были юноши, через одного — в кургузых коричневых пиджаках и рубашках из алого шелку. Некоторые для полноты образа и близости к народу, которая явно входила в моду, обрядились в лапти. Один держал в руках хлыст, которым размахивал, отбивая себе ритм. Притом юноша задрал голову так, что видна стала синюшная тощая шея, и срывающимся голосом читал, но не стихи.
— Рассупонилось красное солнышко…
Евдокия остановилась, чтобы послушать, наверное, проза была хороша, если юношу окружала стайка восхищенных девиц. Особенно внимательно слушала панночка в красном сарафане с непомерно огромным кокошником на голове. В особо сильных местах панночка исторгала шумный вздох, и семь рядов красных стеклянных бус на ее груди приходили в движение.
— Индо быршяты встремались на росы, куковея, — продолжал вдохновенно вещать прозаик.
— Кто такие быршяты? — шепотом поинтересовалась Евдокия.
— Не знаю, но если они встремались, да еще и куковея, то дело серьезное…
На Лихо зашикали, а парень, прервав декламацию, вытянул тоненькую ручку и произнес:
— Простым обывателям сложно оценить всю красоту истинно народного языка, где каждое слово поет…
— Пойдем. — Лихо потянул за собой. — Как-то поющие слова меня пугают.
— Ты ж волкодлак, тебе ли слов бояться?
Он уставился с упреком:
— Думаешь, если волкодлак, то бесстрашный? А вдруг эти самые быршяты, которые встремались на росы, — что-то очень жуткое?
Евдокия не удержалась и хихикнула.
— Кинешня гульштынили…
— Вот! — Лихо поднял палец. — Видишь, сколько там всего… в народном творчестве…
— Тише, — зашипела на них девица в кокошнике, который слегка съехал на затылок, отчего искусственная коса сбилась набок. Девица этого не замечала, она трепала ленты не то от экстазу, не то от ревности, потому как вокруг любителя ядреного народного слова девиц было несколько. — Если не понимаете, то не мешайте.
— Резонно. — Лихо с девицей спорить не стал.
Особняк панны Велокопыльской ныне был убран в народном стиле — в широкогорлых циньских вазах стояли снопы соломы, перевязанные атласными лентами. На стенах висели веночки из ромашек и васильков. А в самом центре огромной залы, огороженная столбиками и красным шнуром, стояла корова.
Евдокия даже моргнула, пытаясь убедить себя, что корова ей мерещится.
Нет.
Рыжая, с белым пятном на вымени и обломанным рогом. В яслях, облагороженных золотой краской и атласными бантами, высилась гора резаной репы, которую корова подбирала аккуратно, всем видом своим демонстрируя, что оказывает высочайшее одолжение…
…за коровой виднелось некое престранного вида сооружение, больше всего напоминавшее огромный стул, задрапированный, должно быть, ради пущей загадочности холстиной. На стуле этом восседал Аполлон в звериной шкуре и ел ватрушки.
— Ах, Лишек! — воскликнула хозяйка салона и распахнула объятия, от которых Лихо попытался увернуться. — Я такая радая, шо ты пришел! Я так и сказала твоей тетушке, шо ты всенепременно заглянешь… а это жена твоя? Наслышана, наслышана…
Панна Велокопыльска, с лица неуловимо напоминавшая корову, не столько чертами, сколько выражением полной пресыщенности и великосветской тоски, подняла лорнет.
— Дуся! — раздалось громовое. — Дуся, ты тутай!
Аполлон, отставив корзину с ватрушками, торопливо вытер липкие руки о тигриную шкуру.
— Дуся! — Он повернулся задом, встал на карачки и ногу вытянул, нащупывая под холстиной ступеньку.
— Вот, — панна Велокопыльска нахмурилась, — вы нам весь перформанс порушили!
— Что, простите? — Лихо смотрел, как великий поэт-народник спускается.
Надо сказать, действовал Аполлон аккуратно и, прежде чем опереться на ступеньку, долго пробовал ее на прочность. От натуги он пыхтел, а сооружение поскрипывало.
— Перформанс, — повторила хозяйка салона, взмахнув лорнетом. — Это представление! Образ!
— Ах, Лихослав… Евдокия… — вдова известного литератора, давно уже сменившая статус и ставшая супругой пока еще не очень великого поэта, была настроена куда более благосклонно, — премного рада вас видеть… Полюшка, осторожней! Там ступенечка высокая…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
