Глафиру Семеновну, и она начала выходить из воды, держась за руку беньера. Она шла медленно. На нее направились все бинокли, и опять щелкнули шалнеры фотографических аппаратов. Снимались вторые снимки с нее.
– Боже мой! Она в бриллиантовых браслетах! Точь-в-точь как та испанка-наездница. Собезьянничала-таки! – опять воскликнул Николай Иванович.
Глафира Семеновна вышла из воды, но плащ накинула на себя не вдруг, хотя беньер и подскочил к ней с плащом. Ей почему-то понадобилось поправлять волосы, выбившиеся из-под берета. Толпа созерцала ее. Раздавались сдержанные аплодисменты. Видимо, что это было ей приятно и ей хотелось улыбнуться, но она старалась скрыть улыбку и закусила нижнюю губу.
Но вот плащ накинут, Глафира Семеновна закуталась в него и пошла по песку, направляясь к раздевальным кабинетам в сопровождении фотографов-любителей. Николай Иванович и доктор с Закрепиной также шли за ней.
– Отличилась… – проговорил ей вслед муж.
На Пляже ее опять встретили легкими аплодисментами.
– Точь-в-точь как испанка-наездница! – говорил муж доктору.
– Да ведь здесь почти всех молодых дам встречают и провожают, которые купаются в первый раз на Плаже, – отвечал доктор.
Глафира Семеновна скрылась в коридоре раздевальных кабинетов.
XXXIV
Через четверть часа Глафира Семеновна вышла из раздевальных кабинетов на Плаж уже одетая. Муж ее по-прежнему был с доктором и старухой Закрепиной. Муж встретил Глафиру Семеновну суровым, нахмурившимся взглядом, а она, напротив, улыбалась ему, но улыбалась как-то виновато. Чтобы сказать что-нибудь, она сказала:
– Выкупалась.
– Видели-с, – ответил супруг, еще более хмуря брови.
– Молодцом, совсем молодцом, – похвалил ее доктор. – Признаюсь, я не ожидал от вас такой храбрости для первого раза. Обыкновенно робеют…
– Не понимаю, зачем робеть! – отвечала Глафира Семеновна. – Беньер такой надежный… сильный, как слон. Этот всегда удержит, если что-нибудь…
– Видел-с и беньера… – пробормотал Николай Иванович. – Даже чересчур надежный.
– Но знаешь, я не выбирала. Такой попался. Я спросила себе беньера у девушки, которая прислуживает, – он и подошел. Знаешь, он, должно быть, испанец… Что он мне говорил – я решительно ни одного слова не поняла.
– Ничего я не знаю, да и знать не хочу.
Николай Иванович отвернулся от жены.
– Ну чего ты сердишься? – продолжала та, обращаясь к нему. – Право, тут нет ничего такого!.. Ведь все так…
– Нет, другие много скромнее. А это уж из рук вон. Зачем тебе понадобилось, выйдя из воды, прическу поправлять, прежде чем накинуть на себя плащ? Ведь это ты испанку-акробатку копировала. А разве она пара тебе, замужней женщине?
– Никого я не копировала, и все ты врешь. Другой бы радовался, что у него жена такая храбрая, а ты на ссору лезешь. Послушай, вот ты любишь в письмах-то хвастаться. Теперь ты можешь написать в Петербург Петру Семенычу, как я входила в Атлантический океан, неустрашимо врезываясь в морские волны величиною… ну хоть в четырехэтажный дом, что ли.
– Ничего я не напишу. Не желаю я срамиться… – отрезал супруг.
Они прогуливались по Плажу. К ним подскочил Оглотков, обратился к Глафире Семеновне и сделал перед ней несколько легких аплодисментов.
– Прекрасно, прекрасно… Превосходно… Мы все время любовались вами. Вы перещеголяли в храбрости мою жену… – сказал он ей. – Мои приятели-англичане от вас в восторге.
– А вот муж недоволен и ворчит, – дала ему ответ Глафира Семеновна.
– Оттого что он не понимает европейской цивилизации.
– Ну уж это вы ах, оставьте! – обиделся Николай Иванович, зверем взглянув на Оглоткова.
– Конечно же… Здесь так принято. Даже люди высшего общества… Мой друг лорд Естердей снял с вас, мадам Иванов, два моментальные снимка.
– Вот уж это-то напрасно, вот уж этого я не люблю, – заговорила Глафира Семеновна.
– А по-моему, за это лорду бока обломать можно… А то так и по Панамскому перешейку наворотить, – прибавил муж. – Попросту по шее.
– За что же-с?.. В европейских землях так принято. Этот лорд, мадам Иванов, просит представить его вам. Вы дозволите? – шепнул Оглотков Глафире Семеновне.
– Да, пожалуй, представляйте. Он говорит по-русски?
– Ни по-каковски, кроме своего английского языка.
– Так как же вы с ним объясняетесь?
– А так-с… Какое же мне объяснение? Мы с ним в мяч играем. Лаун-теннис… Впрочем, несколько слов по-французски он знает. Да вот-с он… Можно?
Оглотков указал на тощего длинного старика с седыми бакенбардами, развевающимися по плечам. Старик имел необычайно красное лицо и был одет в костюм из белой фланели с крупными черными клетками. Из такой же материи была на нем и испанская фуражка. Через плечо у него висели на ремнях фотографический аппарат, бинокль и большой баул для сигар. Оглотков подскочил к нему, взял его под руку и подвел к Глафире Семеновне.
– Вот, мадам, позвольте вам представить… – начал он.
– Джон Естердей… – подхватил англичанин и заговорил: – Charmé… charmé, madame[221].
Глафира Семеновна протянула ему руку и тоже сказала: «Шармэ».
– Мистер Иванов – мари де мадам…[222] Естердей… – познакомил Оглотков и Николая Ивановича с англичанином.
Англичанин как-то особенно, как рак, выпучил свои глаза и пошел рядом с Глафирой Семеновной, бормоча что-то по-английски, но что, она, разумеется, не понимала.
– Мосье Оглотков, что он мне говорит? – спросила она.
– Почем же я могу разобрать-с. Я по-английски знаю только несколько слов, – отвечал Оглотков и прибавил: – Конечно же, он вам говорит комплименты.
– Это он с меня снимал фотографию?
– Он-с.
– Так попросите его, чтобы он презентовал мне один снимочек.
– Можно. Милорд… – отнесся к англичанину Оглотков. – Пур мадам Иванов ен фотографи…[223] – И чтобы пояснить англичанину, в чем дело, тронул рукой по камер-обскуре, указал на Глафиру Семеновну и выставил англичанину указательный палец.
– Же ву при, монсье…[224] – прибавила Глафира Семеновна, улыбнувшись англичанину.
– О, есс… есс, мадам, – поклонился тот, поболтал еще что-то по-английски, махая руками на море, и, откланявшись, отошел от компании.
Николай Иванович посмотрел ему вслед и сказал доктору:
– Дураками здесь прикидываются, шутами гороховыми ходят, а ведь вот на востоке-то первые интриганы против нас… так и дьяволят.
Оглотков продолжал, обратясь к Глафире Семеновне:
– Вы сегодня, можно сказать, царица бала на Плаже. И еще есть один человек, который просил меня представить его вам.
– Кто такой? – задала та вопрос.
– Генерал. Один знакомый заслуженный русский генерал. Настоящий генерал… Сейчас мы его встретим. Забыл только его фамилию. Я в баккара с ним в казино играю.
– Хорош знакомый, если не знаете его фамилию! – произнес Николай Иванович.
– Знал, но забыл!.. Где же упомнить все аристократическое общество, с которым я знаком. Я знаком с одним немецким принцем, настоящим принцем, фамилия его у меня записана, а назвать не могу… Чисто четырехэтажная какая-то… Одно колено знаю:
