уходе гостей продолжали еще переругиваться.
XXXII
Перебранка из-за купанья на Гран-Плаже продолжалась у супругов Ивановых и наутро.
Утром Николай Иванович только еще проснулся, а уж Глафира Семеновна была вставши. Она была одета в ярко-красный купальный костюм, плотно облегавший ее полное тело, и позировала перед большим зеркалом, вделанным в платяной шкаф. Она то поднимала руки, то опускала их, отставляла ногу, приседала, подпрыгивала. На голове ее красовался такой же ярко-красный берет, а ноги были обуты в белые полотняные купальные башмаки с веревочными подошвами, привязанные красными лентами, концы которых переплетались по голым икрам. Позируя, Глафира Семеновна то улыбалась в зеркало, то делала серьезное лицо. Вот она выбила из-под берета прядь своих волос и распустила ее по щеке. Одним словом, перед зеркалом шла полная репетиция купанья.
Николай Иванович, лежа в постели, молча, долго смотрел на жену и наконец воскликнул:
– Ловко! Только замужним женщинам такие курбеты и делать!
Глафира Семеновна вздрогнула и схватилась за сердце.
– Дурак! Как испугал! Притворяешься спящим и потом вдруг выпаливаешь! – проговорила она. – Разве можно так пугать!
– Ничего… Продолжай, продолжай… Кто такой обезьяной на шарманке вырядился для публики, тот не пугливого десятка, – сказал муж.
– Однако же ты знаешь, что у меня всегда сердце не в порядке. Доктора сколько раз тебе твердили, что меня надо как можно меньше раздражать.
Она накинула на себя фланелевый пеньюар и села, надувши губы.
– Смотрел я сейчас… Видел… И одно скажу: никакой испанской наезднице-акробатке не уступишь, если будешь на Плаже так же представлять, как сейчас перед зеркалом представляла, – проговорил он, сел на кровати и начал одеваться. – Да-с… не уступишь, а даже очков двадцать пять вперед дашь этой наезднице.
– Ну и что ж из этого? Чего ж тут смеяться! Другой бы муж радовался, что у него жена так грациозна, что наезднице не уступит, – отвечала Глафира Семеновна.
– Да я и радуюсь! Отчего ты думаешь, что я не радуюсь? Но больше всего удивляюсь, как это замужняя женщина может на такое представление решиться.
– Оглоткова же решилась, мясничиха решилась, а они тоже замужние женщины, так отчего же мне не решиться?
Николай Иванович оделся, умылся и позвонил, чтобы подавали кофе. Глафира Семеновна рылась в дорожном сундуке и наконец достала оттуда красные, синие и белые ленты.
– Банта не хватает у костюма, франко-русского банта. Надо бант сделать и пришпилить на грудь, – сказала она и за питьем кофе принялась делать бант.
Муж сидел, смотрел и наконец иронически сказал:
– Знаешь что? Я на твоем месте прямо бы с флагом вышел из раздевальной комнаты. Тогда уж ты была бы всеми замечена, все о тебе заговорили бы.
– Дурак… – скосила на него Глафира Семеновна глаза.
– Нет, в самом деле, лучше. Выскакивай с флагом из раздевальных комнат, кричи «ура», «вив ля Франс» и бросайся в волны.
– Не дразни меня! – отрезала жена. – А то и в самом деле с флагом выбегу.
Он не стал больше разговаривать, взял шляпу, палку и, выйдя из комнаты, отправился на Плаж купаться.
На Плаже он встретил доктора Потрашова.
– Ну что супруга? – спросил тот.
– Ужас что такое! – пожал плечами Николай Иванович. – Вообразите, сейчас репетицию дома делала и сбирается на купальный костюм франко-русский бант нацепить.
Он был удручен. Доктор стал его успокаивать.
– Послушайте… Ведь тут, право, нет ничего предосудительного. Здесь так принято. Все же здесь так… – говорил он. – Это в нравах. Ваша супруга правду вчера сказала: «С волками жить – по-волчьи выть». Ну что ж, будем сейчас погружаться в волны Атлантического океана? – спросил он. – Пойдемте выкупаемся, пока публики не особенно много.
– Погодите. Пройдемся немного по Плажу. У меня по случаю купанья жены вся охота от своего купанья отпала, – отвечал Николай Иванович, двигаясь в прибывающей толпе гуляющих.
К нему подошел встретившийся Оглотков. Он был с биноклем через плечо.
– Я слышал, что сегодня первый дебют вашей супруги в открытом море? – спросил он.
Николай Иванович взглянул на него коршуном.
– А вы почем знаете? – задал он вопрос и раздраженно стал махать в воздухе палкой, так что Оглотков даже попятился от него и тихо пробормотал:
– Слухом земля полнится. Мадам Закрепина сказала сейчас об этом моей жене.
– Вашей жене… А жена вам… А вы вашим знакомым англичанам, а англичане… Гм… Да уж не напечатано ли сегодня об этом в газете «Фигаро»? Любопытно!
Губы Николая Ивановича тряслись, когда он отошел от Оглоткова.
– Что вы сердитесь? Бросьте. Ну что тут такого, что он спросил! – успокаивал его доктор. – Пойдем выкупаемся. Это утишит ваши нервы, – прибавил он и потащил его в раздевальные кабинеты.
Но когда Николай Иванович раздевался в кабинете, он услышал, что кто-то за деревянной решеткой, разговаривая с кем-то по-французски, упомянул имя его жены: «Madame Ivanoff». Он тотчас же застучал кулаком в перегородку и закричал:
– Кто там имя моей жены всуе произносит!
Ответа не последовало, но разговор затих.
Закутавшись в плащ и проходя через Плаж в море, Николай Иванович раздраженно сказал доктору:
– Вообразите, доктор, уж и французы знают, что моя жена будет сегодня купаться. Сейчас в кабинете за перегородкой об ней говорили какие-то французы.
– Гм! Что же они говорили? – спросил доктор.
– Почем же я знаю что! По-французски я не настолько хорошо понимаю, чтобы все разбирать. Но говорили о мадам Ивановой. Очень может быть, что и нехорошее что-нибудь говорили. Ведь это черт знает что такое! Да уж не вывешены ли где-нибудь афиши, что вот, мол, так и так, мадам Иванова из Петербурга в красном костюме…
– Бросьте… – сказал доктор и потащил Николая Ивановича в воду.
Белая пенистая волна окатила их, перепрыгнув им через голову, и потащила в море обратным течением. Доктор ухватился за Николая Ивановича и сказал:
– Держитесь, держитесь! Смотрите, как сегодня тащит в море.
– Это что! Это наплевать! Устоим… – отвечал тот и продолжал о жене: – Но ужасно досадно, что я не посмотрел, какие это французы, не дождался их выхода из кабинета.
– Бросьте. Теперь надо обращать внимание на волны.
– Да я и обращаю… Но какая публичность, какие языки! Это черт знает что такое!
Рядом с ними приседал и склонял голову перед волнами старый усатый полковник, знакомый с Ивановыми еще с поезда, когда они ехали вместе с ним в Биарриц.
– Хороша вода сегодня, – сказал он и вдруг тоже спросил: – Я слышал, что сегодня ваша супруга будет в первый раз купаться в открытом море?
– Далась всем моя супруга! Кто вам сказал? – закричал Николай Иванович, не уберегся, и набежавшая волна свалила его с
