нее грубый голос с рублеными интонациями, так неподходящий монахине и отлично звучащий из уст преступницы. На самом деле из них Нирмана была единственной, у кого было хоть какое-то религиозное прошлое: согласно досье она окончила христианскую школу. — Девантора забрал оттиски. Мы знаем точно, что он доставил их в резиденцию Басира в Чагате.
Голос Боргеса звучит жалобно, когда тот уточняет:
— На этот раз оригиналы?
— Именно, — отвечает вместо Нирманы Салим.
— И по данным моих людей… — компетентно продолжает Салим.
— Не только гениальные сыщики, но и разведчики ого-го… — с той же интонацией вставляет Рид.
— Басир намерен завтра днем вылететь вместе с ними из страны, — заканчивает Салим.
Боргес, лежа в кресле, ничего на это не отвечает и заворачивается в свою олимпийку, как в кокон. Рид молча накрывает голову руками.
— Есть план действий? — мученически спрашивает Кирихара, решив быть единственным взрослым человеком в комнате. — Потому что, если нет, его надо придумать. За пределами страны мы их уже не достанем.
На часах — пять утра.
Единственное, чего хочет Кирихара, — это спать, но Ольберих Басир, кажется, не позволит ему сделать и этого.
Эчизен поднимается со стула, делая кончиками пальцев какой-то знак Лестари. Тот кивает и достает из кармана рясы — как им не жарко, интересно, внезапно посещает Кирихару мысль — крупный золотой перстень с большой блестящей печаткой и передает его епископу. Тот несколько секунд держит его на маленькой морщинистой ладони, а потом неожиданно подкидывает в сторону.
Рид ловко его ловит, поворачивает к себе, а затем строит удивленное лицо:
— Это же…
— Да, — кивает Эчизен. — Вы все, — оглядывает их, — выспитесь. Смотреть на вас уже не могу. В пять часов вечера встречаемся в главном доме, обсудим ситуацию. А ты, — он поворачивается к Риду, — съездишь на развалины и откроешь его. Заберешь все, что есть, и возвращайся.
— А потом мне тоже можно будет поспать? — подозрительно уточняет Рид.
— У тебя была вся ночь, — вскидывает брови Эчизен, проходя мимо, — ночью надо было спать.
* * *
Кирихара догоняет его уже у машины.
Рид выглядит усталым, на лице начинает пробиваться щетина; он стоит, поставив ногу на подножку машины, и пытается завязать одной рукой кроссовки. Судя по расфокусированному взгляду, получается у него не очень.
Ну нет. Кирихара на это не подписывался. Он не будет помогать завязывать ему шнурки.
Зато он может подойти и положить руку на блестящий под пробивающимся утренним солнцем бок машины. И сказать, почему-то снова соскакивая на «вы»:
— Я проедусь с вами?
Рид вскидывает голову. Во взгляде нет удивления, будто бы он даже ожидал чего-то такого. Он выпрямляется, и Кирихара ждет, что вот-вот ему поступит предложение завязать шнурки, но вместо этого Рид только просит подождать, пока он отъедет с парковки.
— Мы ведь в церковь? — спрашивает Кирихара, уже забираясь в машину. Рид угукает, и разговор идет совершенно не так, как он себе представлял. То есть никак не идет.
Кирихара едва заметно хмурится, отворачиваясь к своему окну, но то и дело кидая на задумчивого и неразговорчивого Рида мрачные взгляды.
До церкви они едут молча.
* * *
Здание действительно превратилось в руины. Каменный фундамент еще стоял, пусть и не целиком, кое-где пробитый взрывами, а вот крыша и деревянные пристройки обвалились и обгорели. Посветлевшее небо выкрашивает одинокие развалины в серо-розовый.
Печальный вид.
Если не знать, что это бывшая героиновая фабрика.
К удивлению Кирихары, оглядывающего остатки церкви с пригорка, огромные двустворчатые двери, кованные из чугуна, каким-то чудом остаются стоять. Они возвышаются над разрухой, дружелюбно приоткрыв створки.
Рид проходит мимо него все так же молча, и впору заподозрить у него смертельную болезнь: Кирихара не помнит, чтобы тот в принципе молчал так долго. Появляется глухое раздражение: Кирихара не поспевает за амплитудой этих отношений. Этих — это его и Рида, потому что если эта затяжная игра в молчанку предназначается не персонально ему, то что тогда?
Спускаясь за Ридом с пригорка, Кирихара решает высказаться:
— Ты знаешь, что у твоей кривой эмоциональных качелей одни острые углы?
Рид не останавливается и не оборачивается, продолжая идти вперед. Через паузу, за которую Кирихара успевает почувствовать себя глупо, он все-таки отвечает:
— Я просто устал. — Но даже не оборачивается.
— Нет, ты не просто устал, — возражает Кирихара, несмотря на то что у самого голова тяжелая и ватная. — У тебя есть что мне сказать?
— Нечего.
— Рид.
— Слушай, это ведь ты поехал сюда со мной, — поворачивается тот, останавливаясь там, где землю покрывает мелкая и крупная крошка из камней и дерева. Под глазами у него залегают тени, но взгляд остается ясным. — Я тебя силком не тащил. Так чего ты сюда поперся?
Потому что… Я поехал затем, чтобы… Кирихара не может точно сформулировать. Он бы с удовольствием задрал подбородок и соврал что-нибудь уничижительное, но на это нет ни сил, ни желания.
Хочется, чтобы они просто друг друга наконец поняли.
Рид воспринимает его молчание по-своему:
— У меня два варианта. Ты или хочешь поговорить о том, что между нами происходит, или ты тут ради красивых видов. — Он обводит рукой руины. — В любом случае, если тебе есть что сказать, можешь начинать.
Кирихара, открывший было рот, так же его и закрывает.
Он приехал в эту страну не ради таких разговоров. Он приехал в эту страну не чтобы найти тут человека, который…
Лицо Рида изображает некое подобие понимания: он хмыкает, мол, то-то же, и отворачивается, заходя в разрушенное здание сквозь остов дверей.
Кирихара, в растерянности от предоставленной инициативы, просто идет за ним. Он даже не знает, что они тут ищут: со стороны кажется, что Рид просто бродит по развалинам неупокоенным призраком, изредка заглядывая под обрушенные камни и колонны. Что Кирихара может ему сказать?
Встреча с тобой — сложность, с которой я не рассчитывал столкнуться?
— Я не хочу начинать ссору, если что, — неожиданно говорит Рид, пропавший из поля зрения
