больно смотреть.
Его взгляд истончается, и он приближается ко мне, пока я не чувствую блаженное тепло излучаемое его телом.
«Я не имела в виду то, что сказала», — шепчу я, прежде чем он успевает произнести любые слова какие бы слова не вертелись у него на языке. «Мне жаль».
Он делает паузу, и мой дискомфорт усиливается, когда его взгляд становится более пристальным.
«Я дал тебе только честность, а ты продолжаешь лгать. Неужели это еще одна попытка вернуть меня обратно, чтобы потом снова вышвырнуть?»
Я сглатываю, мое горло суше, чем кора, впивающаяся мне в спину.
«Нет», — произношу я, и мои губы дрожат от стыда, который жжет мне глаза.
«Ты прав. Я… Моим словам нет оправдания. Я не хочу, чтобы ты чтобы ты ушел. И я действительно люблю тебя».
«Ты так говоришь», — пробормотал он. Он качает головой и размышляет вслух: «И все же ты пыталась вернуть все назад. Ты дала мне что-то ценное, а потом попыталась вырвать это».
Я качаю головой, отчаяние забивает мне горло.
«Я больше никогда этого не сделаю», — клянусь я, и еще одна слеза прочерчивает дорожку по моей холодной щеке. Это привлекает его внимание, и я наблюдаю, как его глаза сосредотачиваются на ней, отслеживая ее до тех пор. пока она не стекает с моего подбородка.
Когда он снова смотрит на меня, до меня доходит, что это не просто наказание. Это будет испытание, чтобы доказать мою любовь. Чтобы доказать, что я говорю серьезно. когда говорю это.
«Ты порезала меня, потому что знаешь, что я с радостью пролью кровь за тебя. Так что теперь я хочу увидеть, как ты будешь истекать кровью ради меня».
Я открываю рот, готовая сказать ему, что уже сказала, но не успеваю, он нагибается и хватает с земли длинную шишковатую ветку, сжимая ее в руке.
Все, что я собиралась сказать, кувырком проносится обратно в горло, и мое сердце замирает в груди.
«Что ты собираешься делать?» спрашиваю я нерешительно, глядя на ветку так, будто он держит пистолет.
Подумайте, дайте мне пистолет. Я уже пережила такое.
В ответ на мой вопрос он отводит руку назад и бьет меня по бедру. На блаженную секунду я слишком шокирована, чтобы почувствовать что-либо, но затем резкая, пронзительная боль настигает меня, и все, что я могу сделать, это испустить придушенный крик. Я в недоумении смотрю вниз на свое бедро, на котором уже краснеет яростная рана. уже выступает на моей коже.
Моя грудь вздымается, и я вижу, как из раны вытекает струйка крови. стекает по бедру.
Я смотрю на него, рот открыт, глаза расширены, а на моем лице написано полное недоумение.
«Ты, блядь, отхлестал меня», — задыхаюсь я, не в силах сказать ничего, кроме очевидного.
Он приседает, внимательно рассматривая крошечные струйки крови, окрасившие мое бедро. Подняв руку, он проводит пальцами по ране, и я шиплю в ответ.
Он смотрит на меня сквозь густые черные ресницы, и если бы я не была привязана к дереву, я бы рухнула иот грубого напряжения на его лице. «Ты не хочешь пролить за меня кровь?»
Я прикусила дрожащую губу. Я глубоко порезала его, невидимая рана, которая оставит шрам навсегда, как и следы на его теле. Иногда, когда я теряюсь в собственных мыслях, я забываю, как сильно Зейд любит.
«Отдать свое сердце тебе — это то, о чем я молилась, чтобы никогда этого не сделать», — шепчу я.
«Но ты всегда был Богом, и я не понимала, что мои мольбы идут прямо в твои руки. И все же они всегда оставались без ответа».
Видя его сейчас, стоящего передо мной на коленях, я понимаю, почему. В тот день, когда я отдалатсвою любовь ему, это был первый раз, когда Бог упал на колени, склонил свою голову и молился. Он молился, потому что я дала ему то единственное, что он никогда не хотел потерять ее.
Мое зрение затуманивается, и я с трудом сдерживаю слезы. «Я пролью кровь за тебя, Зейд. Я всегда буду проливать кровь за тебя».
Его глаза закрываются, и он опускает взгляд, прежде чем я могу расшифровать эмоции в них.
Медленно, он встает, и когда он поднимает веки, я не вижу ничего, кроме своего собственного отражения. Я напрягаюсь, но это мало помогает подготовиться к молнии пронзившей мою плоть, когда ветка упала мне на живот.
Задыхаясь от боли, я умоляю: «Дай мне посмотреть на твои шрамы».
Удивительно, но он оказывает мне эту маленькую услугу и снимает свой капюшон с головы.
Я впитываю в себя его обнаженный торс и делаю дрожащий выдох. Место, куда он меня ударил, находится в точно таком же место, как и шрам на его животе. Сквозь затуманенное зрение, я вижу, как он выхватывает руку и наносит еще один удар, зеркально отражающий его рану на груди, вновь открывая незажившую розу над моим сердцем.
Я сказала ему, чтобы он вырезал эту розу на моей коже, потому что я хотела вынести ту боль которую мы пережили вместе. Когда он снова наносит удар, повторяя еще одну отметину, я понимаю, что он отдает свою боль мне, разделяя ее со мной.
Постепенно ожог от каждой раны становится все сильнее, пока я не чувствую каждый удар агонии в верхней части моих бедер. Кровь покрывает мое тело, раскрашивая мою плоть в мозаику боли и наслаждения. С каждым ударом мой клитор пульсирует, и я становлюсь все более влажной и горячей. Я задыхаюсь, когда он опускает прутик, мои ноги дрожат и грозят подкоситься.
Его грудь вздымается, а низко сидящие джинсы только подчеркивают, насколько он тверд.
Из его горла вырывается глубокое урчание, когда его взгляд пожирает произведение искусства которое он создал на моем теле. Моя кожа — это холст, на котором он выплескивает свою боль, и я с радостью принимаю каждый гневный удар.
«Я всегда хотел только любить тебя. Но я думаю, что ненавидеть тебя на вкус так же горько-сладко».
«Пожалуйста», — шепчу я, не в силах произнести что-либо еще.
Мгновение спустя я в его объятиях, ремень на моем горле перехватывает мое дыхание. Но мне все равно — я почти ничего не замечаю — когда все, что я чувствую, это скольжение его кожи против моей. Он хватает ремень и поднимает меня выше на руках, приподнимая кожаный ремень вместе со мной, чтобы приспособиться к моей новой позиции. Мои ноги плотно обхватывают его талию, и я кручу бедрами,
