проходу и очутилась на улице Винез. Она не помнила, как прошла этот путь. Только тогда последняя фраза старухи заставила ее призадуматься. Уж конечно ноги ее больше не будет в этом доме. Тетушка Фетю более не нуждалась в подаянии. Зачем же Элен стучаться в дверь кухни? Теперь она была удовлетворена: она видела. И она испытывала презрение к себе и другим. Как это было мерзко – отправиться туда! Обе комнаты с их кретоновой обивкой вновь и вновь вставали в ее воображении; она одним взглядом запечатлела в памяти малейшие их детали, вплоть до расстановки кресел и до складок занавесок, закрывавших постель. Но неизменно вслед за этими комнатами выступали три другие комнатушки – грязные, пустые, заброшенные; и эта картина – облупившиеся стены, скрытые за круглощекими амурами парадных комнат, – вызывала в ней столько же гнева, сколько и отвращения.
– Ну-ну, сударыня, – крикнула Розали, поджидавшая ее на лестнице, – хорош будет обед! Вот уже полчаса, как все подгорает.
За столом Жанна засыпала мать вопросами. Где она была? Что делала? Но не добившись от Элен ничего, кроме односложных ответов, она принялась сама развлекать себя игрой в угощение. Посадив на стуле рядом с собою куклу, она по-сестрински делила с ней свою порцию десерта.
– Главное, мадемуазель, кушайте опрятно… Да вытрите же рот… О-о! Маленькая грязнуля, даже не умеет подвязать салфетку… Ну и хороши же вы… Вот вам бисквит! Что такое? Вы хотите, чтобы вам намазали на него варенья… Что? Так-то лучше… Дайте-ка я очищу вам четвертушку яблока…
И она клала порцию куклы на стол. Но когда ее собственная тарелка опустела, она, одно за другим, взяла назад все лакомства, которыми угощала куклу, и съела их, говоря за свою собеседницу:
– О, это изумительно вкусно… Никогда я не ела такого вкусного варенья. Где вы только достаете это варенье, сударыня? Я скажу мужу, чтобы он купил мне банку такого же… А какие чудесные яблоки, сударыня! Они из вашего сада?
Жанна уснула за игрой – упала посреди комнаты с куклой в руках. Она играла без перерыва с самого утра. Маленькие ножки уже не держали ее, она свалилась от усталости, как сноп, и во сне продолжала смеяться, – наверно, все еще играла. Мать уложила ее; руки и ноги девочки безжизненно свисали; вероятно, ей снилась увлекательная игра.
Теперь Элен была одна в своей комнате. Заперев дверь, она провела мучительный вечер у погасшего камина. Она уже не в силах была управлять своей волей; мысли, в которых она не осмелилась бы признаться, продолжали свою глухую работу. Как будто в ней властно заговорила какая-то другая женщина, злая и чувственная, которой она не знала и которой была вынуждена повиноваться. Пробило полночь. Элен заставила себя лечь. Но когда она очутилась в постели, муки ее сделались нестерпимыми. Она ворочалась в полудреме, как на угольях. Все те же образы, распаленные бессонницей, преследовали ее.
И вдруг одна мысль гвоздем вонзилась ей в мозг. Как она ни отталкивала ее, эта мысль проникала все глубже, сжимала ей горло, овладевала всем ее существом. Около двух часов ночи она поднялась с застывшей, бессознательной решимостью сомнамбулы, зажгла лампу и написала измененным почерком письмо. То был туманный донос, записка в три строчки, без подписи и объяснений, в которой доктора Деберля просили быть сегодня в таком-то месте, к такому-то часу. Запечатав конверт, она сунула письмо в карман своего платья, брошенного на кресло. После этого она снова легла в постель и уснула сразу – мертвым, свинцовым сном.
III
На следующий день Розали пришлось подать кофе только к девяти часам: Элен встала поздно, разбитая, бледная от кошмаров ночи. Пошарив в кармане своего платья, она нащупала письмо и, засунув его поглубже, молча села к столу. Жанна тоже встала с тяжелой головой, хмурая и тревожная. Она неохотно покинула свою кроватку – в это утро сердце ее не лежало к игре. Небо было цвета сажи; неверный, печальный свет проскальзывал в комнату; время от времени в окна хлестали стремительно налетавшие порывы ливня.
– Барышня сегодня не в духах, – сказала Розали, разговаривавшая, не дожидаясь ответов. – Она не может быть в духах два дня кряду… А все оттого, что напрыгалась вчера.
– Уж не больна ли ты, Жанна? – спросила Элен.
– Нет, мама, – ответила девочка. – Это все потому, что небо такое нехорошее.
Элен вновь погрузилась в молчание. Допив кофе, она сидела неподвижно, глядя на огонь, поглощенная своими мыслями. Вставая с постели, она сказала себе, что долг предписывает ей поговорить с Жюльеттой, заставить ее отказаться от свидания, назначенного на три часа. Как это сделать? Она не знала. Но необходимость этого шага внезапно открылась ей. Теперь мысль об этой попытке, вытеснив все остальные, всецело и неотступно владела ею. Пробило десять часов; она оделась. Жанна не спускала с нее глаз. Увидев, что мать надевает шляпу, она сжала руки, словно от холода; тень страдания легла на ее лицо. Обычно каждый выход Элен пробуждал в ней ревнивое чувство: она не хотела разлучаться с матерью и требовала, чтобы та всюду брала ее с собой.
– Розали, – сказала Элен, – кончайте скорей уборку… Не уходите никуда. Я сейчас вернусь.
Нагнувшись, она наскоро поцеловала Жанну, не замечая ее огорчения. Как только она вышла, у девочки, из гордости не проронившей ни жалобы, вырвалось рыдание.
– Ай, как нехорошо, барышня! – повторяла в виде утешения Розали. – Господи! Не украдут ведь вашу маму. Надо же ей ходить по своим делам… нельзя вам вечно виснуть на ее юбке.
Тем временем Элен завернула за угол улицы Винез; она пробиралась вдоль стен, чтобы укрыться от ливня. Ей открыл Пьер; вид его выразил замешательство.
– Госпожа Деберль дома?
– Да, сударыня; только я не знаю…
И так как Элен с непринужденностью близкого человека направилась к гостиной, он позволил себе остановить ее:
– Обождите, сударыня, я пойду спрошу.
Он проскользнул в комнату, постаравшись как можно меньше приоткрыть дверь. Тотчас же послышался раздраженный голос Жюльетты:
– Как! Вы впустили? Я же вам строго запретила… Это немыслимо, – ни на минуту не оставляют в покое.
Элен открыла дверь, твердо решив выполнить то, что она считала своим долгом.
– А, это вы, – сказала, увидя ее, Жюльетта. – Я не расслышала.
Но лицо ее сохраняло выражение досады. Было ясно, что посетительница стесняет ее.
– Я вам не помешала? – спросила Элен.
– Нет, нет… Вы сейчас поймете. Это мы готовимся – под строжайшим секретом репетируем «Каприз», чтобы сыграть его в одну из моих сред. Мы как раз выбрали утро, чтобы никто не мог догадаться… Ну, теперь уж оставайтесь. Вы сохраните тайну, вот и все.
И, ударяя в ладоши, не обращая больше внимания на Элен, она сказала госпоже Бертье, стоявшей посредине гостиной:
– Внимание! Внимание! За дело… Вы недостаточно тонко передаете эту фразу: «Вышивать кошелек втайне от мужа – это многим показалось бы более чем романтическим…» Повторите!
Элен, чрезвычайно удивленная занятием, за которым она застала госпожу Деберль, села поодаль. Кресла и столы были отодвинуты к стенам, ковер оставался свободным. Госпожа Бертье, хрупкая блондинка, произнесла свой монолог, поднимая глаза к потолку, когда забывала слова; госпожа де Гиро, красивая полная брюнетка, игравшая госпожу де Лери, сидела в кресле, ожидая своего выхода. Обе дамы были в скромных утренних туалетах; они не сняли ни шляп, ни перчаток. И перед ними, с томиком Мюссе в руке, с растрепавшимися волосами, закутанная в широкий пеньюар из белого кашемира, стояла Жюльетта с убежденным видом режиссера, указывающего артистам интонации и сценические эффекты. День стоял пасмурный, и поэтому вышитые тюлевые занавески были подняты и переброшены через оконные задвижки; за ними виднелся сад, черный от сырости.
– В ваших словах слишком мало чувства, – объявила Жюльетта. – Больше выразительности, каждое слово должно нечто говорить зрителю. «Итак, мой милый кошелечек, завершим окончательно ваш убор…» Сначала!
– Я буду ужасна, – томно сказала госпожа Бертье. – Почему бы вам не сыграть вместо меня? Вы были бы очаровательной Матильдой.
– Я? Нет… Во-первых, нужна блондинка.
