Потом, я отличный преподаватель, но я не исполнитель… За дело, за дело!
Элен молча сидела в углу. Госпожа Бертье, вся поглощенная своей ролью, даже не обернулась к ней. Госпожа де Гиро слегка кивнула ей головой. Элен чувствовала, что она здесь лишняя, что ей не следовало садиться. Ее удерживала уже не столько мысль о долге, который ей нужно выполнить, сколько странное чувство, глубокое и смутное, испытанное ею в этих стенах. Она страдала от того безразличия, с которым приняла ее Жюльетта, дружба которой была подвержена постоянным капризам; она обожала, лелеяла, ласкала человека в течение трех месяцев, жила, казалось, только для него, и вдруг в одно прекрасное утро, неизвестно почему, она встречала его словно незнакомого. По-видимому, в этом, как и во всем другом, она подчинялась моде, потребности любить тех людей, которых любили вокруг нее. Эти резкие переходы от нежности к равнодушию глубоко ранили Элен; ее широкая и спокойная мысль всегда грезила о вечности. Нередко она уходила от четы Деберль, исполненная грусти, с подлинным отчаянием думая о том, как непрочна людская привязанность.
Но в тот день, изнемогая под тяжестью душевного борения, она чувствовала эту боль еще острее.
– Мы пропустим сцену с Шавиньи, – сказала Жюльетта. – Его сегодня не будет… Теперь выход госпожи де Лери. Вам, госпожа де Гиро… Подавайте реплику.
И она прочла:
– «Представьте себе, что я показываю ему этот кошелек…»
Госпожа де Гиро встала. Приняв безудержно легкомысленный вид, она заговорила дискантом:
– «А, это довольно мило! Покажите-ка…»
Когда лакей открыл Элен, она рисовала себе совершенно другую сцену. Она думала застать Жюльетту взволнованной, бледной, трепещущей при мысли о предстоящем свидании, которое и притягивало ее, и заставляло колебаться; она представляла себе, как она будет заклинать Жюльетту одуматься и как молодая женщина, задыхаясь от рыданий, бросится ей в объятия. Они плакали бы вместе; Элен удалилась бы с мыслью, что Анри отныне для нее утрачен, но что она обеспечила его счастье. Но вместо этого она попадает на какую-то репетицию, в которой ничего не понимает, а Жюльетта свежа, бодра, по-видимому, прекрасно выспалась и настолько спокойна, что может сейчас обсуждать игру госпожи Бертье, нимало не думая о том, куда она собирается идти после полудня. Это безразличие, это легкомыслие обливало холодом Элен, пламеневшую страстью.
Она ощутила потребность заговорить.
– Кто играет Шавиньи? – спросила она наудачу.
– Малиньон, – ответила, удивленно обернувшись, Жюльетта. – Он всю прошлую зиму играл Шавиньи… Досадно, что его никак не залучишь на репетиции. Слушайте, дорогие мои, я буду читать роль Шавиньи. Без этого нам не выпутаться.
И она тоже принялась играть, изображая мужчину, в увлечении ролью придавая невольную басистость своему голосу и принимая молодцеватую осанку. Госпожа Бертье ворковала, толстая госпожа де Гиро изо всех сил старалась быть живой и остроумной. Вошел Пьер – подбросить дров в камин; он искоса разглядывал игравших дам – они казались ему презабавными.
Все же Элен, исполненная прежней решимости, – хоть сердце ее и сжималось, – попыталась отвести Жюльетту в сторону.
– На одну минуту, не больше! Я должна кое-что сказать вам.
– О, невозможно, дорогая… Вы же видите, я не принадлежу себе. Завтра, если у вас есть время.
Элен замолчала. Развязный тон этой женщины раздражал ее. Гнев поднимался в ней: такое безмятежное спокойствие, в то время как она с прошлого вечера переживает жестокие муки. Был момент, когда она готова была встать и уйти, предоставив события их течению. И глупа же она была, желая спасти эту женщину! Весь кошмар ночи оживал в ее душе; пылающей рукой она нащупала в кармане письмо и крепко сжала его. Зачем ей любить других, если другие ее не любят и не страдают, как она!
– О, превосходно! – воскликнула вдруг Жюльетта.
Госпожа Бертье положила голову на плечо госпожи де Гиро, повторяя среди рыданий:
– «Я уверена, что он любит ее, я в этом уверена».
– Вы будете иметь безумный успех, – сказала Жюльетта. – Сделайте паузу, вот так: «Я уверена, что он любит ее, я в этом уверена…» И сохраняйте ту же позу, это обворожительно… Теперь – вы, госпожа де Гиро.
– «Нет, дитя мое, это невозможно; это каприз, причуда…» – продекламировала толстая дама.
– Великолепно! Но эта сцена длинна. Не отдохнуть ли нам немного, а? Нам нужно твердо установить все движения.
Все три принялись обсуждать планировку гостиной. Входить и выходить будут через дверь в столовую, налево; направо нужно будет поставить кресла, в глубине – кушетку, стол придется придвинуть к камину. Элен, встав с места, присоединилась к ним, как бы заинтересовавшись этим размещением. Она отказалась от мысли вызвать Жюльетту на объяснение – она просто хотела сделать последнюю попытку помешать Жюльетте отправиться на свидание.
– Я пришла спросить у вас, – сказала она, – вы сегодня не будете с визитом у госпожи де Шерметт?
– Да, буду, после полудня.
– Тогда, если позволите, я зайду за вами; я уже давно обещала навестить ее.
На секунду Жюльетта смутилась, но тотчас же овладела собой.
– Разумеется, я была бы очень рада… Но мне нужно заехать во множество мест, я сначала побываю в нескольких магазинах и совершенно не знаю, в котором часу попаду к госпоже де Шерметт.
– Ничего, – возразила Элен, – я проедусь вместе с вами.
– Послушайте, я могу быть с вами откровенной… Не настаивайте: вы стеснили бы меня… Отложим это до следующего понедельника.
Она произнесла эти слова без малейшего волнения, так отчетливо, с такой спокойной улыбкой, что Элен, растерявшись, умолкла. Ей пришлось помочь Жюльетте – та решила сейчас же перенести столик к камину. Затем Элен отошла в сторону; репетиция продолжалась. По окончании сцены госпожа де Гиро в своем монологе с большой силой произнесла две фразы:
– «Но тогда – что за бездна сердце мужчины! Да, по совести – мы лучше».
Что ей делать теперь? В том смятении, которое вызывал в ней этот вопрос, у Элен в ответ на него являлись одни только смутные и исступленные мысли. Она испытывала неудержимую потребность отомстить Жюльетте за ее невозмутимое спокойствие, как будто эта безмятежность была оскорблением для нее, потрясаемой страстью. Ей хотелось погубить Жюльетту, чтобы увидеть, сохранит ли она и тогда свое хладнокровное безразличие. Она презирала себя за свою деликатность и щепетильность. Ей двадцать раз следовало бы сказать Анри: «Я люблю тебя, возьми меня, уйдем отсюда» – и не трепетать, а являть окружающим такое же безмятежное, свежее лицо, как эта женщина, которая за три часа до первого свидания участвует в репетиции домашнего спектакля. Даже в эту минуту она, Элен, дрожала сильнее Жюльетты; в приветливом спокойствии этой гостиной ее волновало до безумия сознание владеющего ею безудержного порыва, боязнь вдруг разразиться страстными словами. Или она лишена мужества?
Открылась дверь, послышался голос Анри:
– Продолжайте… Я только пройду.
Репетиция близилась к концу. Жюльетта, по-прежнему читавшая роль Шавиньи, схватила госпожу де Гиро за руку.
– «Эрнестина, я обожаю вас!» – со страстной убежденностью воскликнула она.
– «Значит, вы уже не любите госпожу де Бленвиль?» – заученно прочла госпожа де Гиро.
Но Жюльетта отказалась продолжать до тех пор, пока ее муж будет в комнате. Мужчинам нечего в это вмешиваться. Тогда доктор с чрезвычайной любезностью обратился к дамам; он сказал им несколько комплиментов, посулил им большой успех. Гладко выбритый, очень корректный, в черных перчатках, он только что возвратился от своих больных. Входя, он непринужденно приветствовал Элен легким кивком головы. Он видел во «Французской Комедии» в роли госпожи де Лери одну выдающуюся актрису и теперь указывал госпоже де Гиро сценические эффекты.
– В тот миг, когда Шавиньи хочет упасть к вашим ногам, вы подходите к камину и бросаете кошелек в огонь. Без гнева. Холодно, как женщина, которая только притворяется влюбленной.
– Хорошо, хорошо, уходи, – повторяла Жюльетта. – Мы все это знаем.
И когда он наконец открыл дверь в свой кабинет, она продолжала:
– «Эрнестина, я обожаю вас!»
Уходя, Анри простился с Элен таким же кивком, каким поздоровался с ней. Она сидела онемелая, в ожидании какой-то катастрофы. В этом внезапном появлении мужа ей почудилось что-то угрожающее. Но после
