свою трость, продолжая разговаривать, чтобы выказать невозмутимое хладнокровие. Спешить некуда. Кстати, есть и другая лестница, узкая, заброшенная, черная лестница, по которой можно пройти. Фиакр госпожи Деберль остался ждать у подъезда, он увезет их обоих через набережную.
– Успокойтесь же, – повторял он. – Все прекрасно устраивается… Пройдите сюда!
Он распахнул дверь: три комнатушки, черные, ободранные, открылись во всей их грязи. Ворвалась струя сырого воздуха. В последнюю минуту, перед тем как войти в эту нищенскую отвратительную трущобу, Жюльетта возмутилась.
– Как я могла прийти сюда? – вслух спросила она. – Какая мерзость!.. Никогда не прощу себе этого!
– Торопитесь, – говорила Элен, встревоженная не менее Жюльетты.
Она подтолкнула ее. Тогда молодая женщина, плача, бросилась ей на шею. То была нервная реакция. Ей было стыдно, ей хотелось оправдать себя, объяснить, почему ее застали у этого человека. Потом она инстинктивным движением подобрала юбки, словно собираясь перейти через лужу. Малиньон шел впереди, отшвыривая носком сапога куски штукатурки, загромождавшие черную лестницу. Двери закрылись.
Элен неподвижно стояла посреди маленькой гостиной. Она прислушивалась. Безмолвие воцарилось вокруг нее, глубокое безмолвие, жаркое и замкнутое, нарушаемое только потрескиванием обуглившихся поленьев. В ушах у нее звенело, она ничего не слышала. Через некоторое время, показавшееся ей нескончаемым, послышался глухой стук экипажа. То отъезжал фиакр Жюльетты. Элен вздохнула; у нее вырвался немой жест благодарности. Мысль, что теперь ее совесть не будет вечно мучиться совершенным ею низким поступком, исполняла ее умиротворением и смутной признательностью. Она испытывала облегчение и была глубоко растрогана, но после пережитого жестокого потрясения вдруг почувствовала себя настолько слабой, что уже не в силах была уйти. В глубине души она думала о том, что сейчас придет Анри, и надо, чтобы он застал тут кого-нибудь. Постучали. Она тотчас открыла.
Сначала Анри был поражен. Он вошел, озабоченный полученным анонимным письмом, лицо его было бледно от тревоги. Но как только он увидел Элен, у него вырвался крик:
– Вы!.. Боже мой! Это были вы!
И в этом крике было даже больше изумления, чем радости. Он отнюдь не рассчитывал на это свидание, назначенное с такой смелостью. Теперь же, в сладострастной таинственности этого приюта, такой неожиданный дар сразу разбудил его мужское желание.
– Вы меня любите, вы меня любите! – прошептал он. – Наконец-то вы со мной, а я и не понял!
Он протянул руки, он хотел обнять ее.
При его появлении Элен улыбнулась ему. Теперь, вся побледнев, она отступила. Конечно, она ждала его, она говорила себе, что они немного побеседуют, что она придумает какое-нибудь объяснение. И вдруг она поняла: Анри решил, что она назначила ему свидание. Ни минуты она не хотела этого. Она возмутилась:
– Анри, умоляю вас… Оставьте меня…
Но он схватил ее за руки и медленно притягивал к себе, словно хотел сразу покорить ее поцелуем. Любовь, созревавшая в нем месяцами, усыпленная затем перерывом в их дружеских отношениях, вспыхнула тем более страстно, что он начинал уже забывать Элен. Кровь бросилась ему в голову. Элен отбивалась, видя его пылающее лицо – знакомое и пугающее. Два раза уже смотрел он на нее этим безумным взглядом.
– Оставьте меня, вы меня пугаете… Клянусь вам, вы ошибаетесь.
Он снова изумился.
– Ведь это вы писали мне? – спросил он.
Секунду она колебалась. Что сказать, что ответить?
– Да, – прошептала она наконец.
Ведь не могла же она выдать Жюльетту после того, как спасла ее. У ног ее разверзлась пропасть, – она чувствовала, что скользит в нее. Анри разглядывал обе комнаты, удивляясь их освещению и убранству. Он осмелился обратиться к ней с вопросом:
– Вы здесь у себя?
И так как она молчала, прибавил:
– Ваше письмо очень взволновало меня, Элен. Вы что-то от меня скрываете. Успокойте меня, ради бога!
Она не слушала его, думая о том, что Анри прав, решив, что она назначила ему свидание. Иначе что ей было делать здесь? Зачем бы она ждала его? Элен ничего не могла придумать. Теперь она даже не была уверена в том, что не назначила этого свидания.
Его объятия охватывали ее, она медленно тонула в них. Он все крепче обнимал Элен. Он в упор расспрашивал ее, приблизив свои губы к ее губам, чтобы вырвать у нее правду.
– Вы ждали меня? Ждали?
Тогда, покорясь, обессиленная, вновь охваченная тем изнеможением, той истомой, которые усыпляли ее волю, она согласилась говорить то, что скажет он, желать то, чего он пожелает.
– Я ждала вас, Анри.
Их губы сближались все теснее.
– Но зачем это письмо?.. И я застаю вас здесь! Где же мы?
– Не спрашивайте меня, никогда не старайтесь узнать… Дайте мне в этом слово… Вы же видите – я здесь, я с вами. Чего же больше?
– Вы меня любите?
– Да. Люблю.
– Вы моя, Элен, вся моя?
– Да, вся.
Их губы слились в поцелуе. Она забыла обо всем, она уступала неодолимой силе. Теперь это казалось ей естественным и неизбежным. В ней водворилось спокойствие, в ее сознании всплывали ощущения и воспоминания молодости. В такой же зимний день, совсем еще юной девушкой, на улице Птит-Мари, она чуть было не умерла от угара в наглухо закрытой комнате, перед ярко пылающими углями, разожженными для глаженья. В другой раз, летом, когда окна были раскрыты, зяблик, сбившись с пути в темной улице, одним взмахом крыла облетел ее комнату. Почему же думала она о своей смерти, почему виделась ей та улетающая птица? Она чувствовала себя исполненной грусти и детской мечтательности, всем существом погружаясь в блаженное небытие.
– Да ведь ты промокла, – шепнул Анри. – Ты, значит, пришла пешком?
Он понижал голос, обращаясь к ней на «ты», говорил ей на ухо, как будто его могли услышать. Теперь, когда она отдавалась, его желания отступали перед ней; он окружал ее страстной и робкой нежностью, не осмеливаясь на большее, отдаляя час обладания. В нем появилась братская заботливость об ее здоровье, искавшая выражения в интимных мелочах.
– У тебя промокли ноги, ты простудишься, – повторял он. – Боже мой! Ведь это безумие – ходить по улицам в таких башмачках!
Он усадил Элен перед огнем. Она улыбалась и, не сопротивляясь, позволила ему разуть ее. Легкие туфли, прорвавшиеся в лужах Водного прохода, были тяжелы, как мокрые губки. Он снял их и поставил по обе стороны камина. Чулки тоже были влажны и в грязи по самую щиколотку. Она не смутилась, не покраснела, когда Анри сердитым движением, полным ласки в своей резкости, снял их, говоря:
– Вот так-то и простужаются. Грейся!
И он придвинул табурет. Розовый отблеск огня освещал ослепительно-белые ноги Элен. Было немного душно. За ними, в глубине, комната, со стоявшей в ней широкой кроватью, казалась объятой сном. Фонарь погас, одна из половинок портьеры, выскользнув из завязки, полузакрыла дверь. Свечи, горевшие высоким пламенем в маленькой гостиной, распространяли горячий запах позднего вечера. Минутами, среди глубокого безмолвия, с улицы доносился глухой рокот ливня.
– Да, правда, мне холодно, – прошептала Элен, вздрогнув, несмотря на жару.
Ее ноги были холодны как лед. Несмотря на ее сопротивление, он охватил их руками, – его руки горячи и сразу согреют их своим жаром.
– Они не онемели? – спросил он. – У тебя такие маленькие ножки, что я могу целиком закрыть их руками.
Он сжимал лихорадочными пальцами ступни ее ног, – виднелись только их розовые кончики. Она выгибала подъем, слышалось легкое трение щиколоток. Разжав руки, Анри несколько секунд смотрел на эти ноги, такие красивые, нежные, с чуть оттопыренным большим пальцем. Искушение было слишком велико, он поцеловал их. Она вздрогнула.
– Нет, нет, грейся… Когда ты согреешься…
Оба они утратили сознание времени и места. Им смутно чудилось, что идут какие-то поздние часы долгой зимней ночи. Свечи, догоравшие в дремотной
