она работала в каком-то садомазохистском клубе, а еще она была диджеем, она хотела стать актрисой и играть в музыкальных комедиях, и поэтому она и была готова на все ради учителя, она приехала совсем одна из Йокосуки, а там она была знакома с дилерами-иностранцами и парнями из якудзы, она курировала посредников, попадала в действительно опасные разборки, но тогда многие из девушек, чтобы доставить учителю удовольствие, были готовы на самые опасные и самые гнусные вещи, это было своего рода соревнование, некоторые были одеты, а кто-то был в домашнем платье, другие – абсолютно голые, и все они окружали учителя и пили с ним «Крюгг», и употребляли «кристал», а когда он заканчивался, обстановка начинала накаляться, было тяжело, учитель впадал в отвратительное настроение, а так как использовали все больше и больше, и «кристала» требовалось соответственно больше, все садились смотреть «Аптечного ковбоя», этот фильм очень нравился, его столько раз смотрели, и при этом даже теряли ощущение времени, и даже когда его смотрели в молчании, никто не утомлялся, а потом выключали звук и ставили музыку, и все одни и те же записи, саундтрек из «Моряка и Лулы», Жоао Жильберто и Жильберто Жиля, гениев бразильской музыки, и «Изысканные леди» Дюка Эллингтона и его записи 1955 года, Караян и Берлинский филармонический оркестр исполняли «Смерть Изольды» из Вагнера, и «Печальная любовь», и «Канцоне» Мильвы, и все вещи в том же духе, и всегда та же музыка из разных фильмов: «Конформист», «Маленькая продавщица спичек», «Канал», «Ночь и туман», «Голубой бархат» и «Торжественное открытие дворца Наслаждений», и «Восход Люцифера» Кеннета Энгера, и все такое, но больше всего учитель любил «Аптечного ковбоя», именно эту картину, и он смотрел его в этой гнусной комнате со всеми, кто приходил к нему.
Рейко Сакураи не переставала улыбаться. Я и представить себе не мог, как человек способен сохранять улыбку в течение столь долгого времени. А Рейко Сакураи не меняла выражения лица, и черты его не оставались прежними, от слога к слогу, от слова к слову.
Далеко на горизонте клубились облака, медленно приближаясь к нам. «Как бы только… – подумал я, – как бы только не разразился ливень». Нужно было уходить с веранды, все равно от этого бы ничего не изменилось. Но было необходимо что-то изменить. Требовалось во что бы то ни стало сделать что-нибудь, чтобы не сойти с ума, – заставить ее замолчать, прекратить эту историю, которая звучала как магическое заклинание.
– Сам учитель всегда называл этот номер дерьмовым. Не так ли? Нет, правда? Ведь он именно так говорил? Ведь это он говорил, что тот номер за двести тысяч иен за ночь – дерьмовый, а?
Она сидела прямо напротив меня, вперив взгляд в мой профиль, и без конца повторяла один и тот же вопрос. Я все раздумывал, что бы такое ответить, но, пока выжидал подходящего момента для банальщины вроде: «По-моему…» или «Я, знаете ли…», она снова заговорила, многозначительно посмотрев на меня:
– Кто бы еще мог такое сказать? Хотя это очень на него похоже, то есть это, будто открываешь бутылку шампанского, выбивая пробку, это пошло, он всегда говорил подобные вещи, это была его манера выражаться, прямо, просто; а к нему приходили люди, не было ни одной некрасивой девушки, я ненавидела раздеваться перед другими, я ломала себе голову, как дать ему это понять, поскольку он постоянно говорил мне, что любит меня, что я красивая, поэтому он и заставляет приходить меня с другими и раздеваться перед ними, а я твердила себе, что следует спросить его откровенно; девушки приходили каждую минуту, пили шампанское, но не из фужеров, а из стаканов, когда оно становится теплым и из него выйдут все пузырьки, оно распространяет сладковатый аромат; дверной звонок издавал «динь-дон», и входили новые девушки, по сравнению с Кейко они были сущими уродинами, в платьях от «Шанель», сумочки от «Прада», вид просто убойный, а звучание этого звонка, это «динь-дон», я ненавидела больше всего, там много чего было, что я не переносила, но этот звонок я ненавидела всей душой, это нормально, нет, я была уже там, готовая на все ради учителя, готовая повиноваться ему во всем, и все же он звонил другим девушкам, и мелькали бутылки «Дом Периньона», а когда приходил гарсон, он велел девушкам прятаться, и так каждый раз, каждый раз, как я слышала этот звонок, и даже теперь я вновь вижу этих девиц в платьях от «Шанель», блюющих, и это символично, эй, Рейко, вот они, открой-ка их, как только вернется Рика, ты отнесешь «кристал» в соседнюю комнату; я должна была встречать их всех, открывать им дверь с улыбкой, и в эти мгновения я спрашивала сама себя, зачем ему нужно приглашать их, ведь там была я, и мне надо было принимать гостей, я постоянно спрашивала: «Ну почему, учитель, если вы хотите, чтобы я ушла, скажите мне откровенно, и я уйду тотчас же, если вы так хотите, вам стоит лишь сказать мне», я говорила ему одно и то же, когда он звонил по клубам, когда приходили девушки и переодевались в домашние платья, а он, он уговаривал: «Не надо так говорить, ты ведь понимаешь, Рейко, не надо так говорить, я хочу, чтобы ты осталась, понимаешь, я хочу, чтобы ты была здесь, что, тебе не нравятся остальные? Если тебе это не по душе, скажи мне откровенно, ясно? Людям что-то нравится, а что-то не нравится, и если они не будут говорить об этом, само по себе это не станет понятным, мало только думать о чем-нибудь, мысли не передаются, поэтому скажи мне честно, я не заставляю тебя, но скажи мне, если тебе хочется, я выгоню всех их немедленно». «Я хочу видеть вас довольным», – отвечала я ему, вот таким образом я поняла, что он не знал того факта, что множество людей не способны по-настоящему отринуть то, что они не любят, у них нет такого опыта, а иногда они даже и не имеют понятия о том, что им не нравится, а он и не знал, что это так же верно, как и то, что все едят лапшу и рис, он думал, что люди живут, имея точное представление о предмете своей ненависти, и откровенно говорят об этом
