я мог бы крикнуть, чтобы она заткнулась, но я не стал этого делать. Свои волшебные заклинания она произносила, выделяя каждое слово, каждый слог. Это напоминало старые японские фильмы таких режиссеров, как Мизогучи или Одзу, которые я смотрел в киноцентре Киобаси. Актеры, и особенно актрисы, игравшие в таких фильмах главные роли, всегда говорили тихим, но в то же время более четким и сильным голосом. Конечно, это было обусловлено низкой чувствительностью тогдашних микрофонов, но при всем при том придавало их словам какую-то особую значительность, своего рода благородство. Этого нельзя было забыть, выбросить из головы. И она говорила точно так же. Что-то было в манере ее речи, какое-то изящество, напряженность, убежденность, даже тогда, когда она несла совершеннейшую бессмыслицу. И даже когда она прекратила свою волынку на тему «Золотых Ворот», по моей коже еще долго пробегала дрожь.
– Именно в Сан-Франциско учитель изволил проявить ко мне свою ласку и нежность. Дело не в том, что, как говорится, ласки нужны женщине только в постели и нигде больше, но в конечном счете именно в постели они выражаются лучше всего. Он стал гладить мои колени и сказал мне: «Рейко, почему ты всегда так скованна, ты постоянно напряжена, расслабься, отчего ты никогда не ласкова со мной?» «Тому была причина, и я не хочу никакой нежности от вас», – ответила я ему, немного повысив голос, ибо я твердо настроила себя не поддаваться его улещиваниям, тем более что я неоднократно видела, как он занимался любовью с другими женщинами прямо у меня на глазах, делал с ними ужасные вещи и удовлетворял их, так как же я могла принять его ухаживания? Каждый раз, когда мы лежали с ним вдвоем в постели, он называл имя Кейко. «Ты понимаешь, Кейко, я люблю ее, тебе ясно, я ее люблю», – говорил он; я думаю, что он и расслаблялся, выкрикивая ее имя, он кончал в меня, крича «Кейко», а теперь он хотел нежности? Ну что будешь делать с таким человеком? И в Сан-Франциско он кричал о Кейко… а нет, это было в Нью-Йорке, но до того, как разум мой помутился, я все это видела снова и снова, в мельчайших деталях, одно за другим, малейшее дрожание его голоса, каждый волосок на его чреслах, когда мы кувыркались в постели, и каждую девушку, которую он насиловал в задницу до крови, все помню, до последней капельки, до того, как я сошла с ума, я все помнила, все мелочи и детали этих мелочей, а учитель тогда мне сказал, что все правильно, чтобы быть настоящей актрисой, нужно быть способной пережевывать и перемалывать все подробности, а поскольку я была абсолютно согласна с ним, он сказал мне, что я была похожа на черную дыру, но, даже если я и ошибалась насчет того, что он хотел мне этим сказать, в Париже, под бездонным парижским небом во мне стала расти какая-то частица этой тени, день за днем, мало-помалу, но я не стала бы называть это черной дырой, я не хотела называть это как-нибудь по-иному, я никак это не назвала, и в конце концов это выросло и оформилось, приняло форму бюста музыканта, не помню, кого именно – Верди, Стравинского или Шопена, обычно он оставался неподвижным, он не смеялся и не впадал в гнев, просто он был во мне, но в тот день, когда я увидела учителя во всех его подробностях, когда все поднялось во мне, как пена, бюст музыканта вышел из мрака и принялся поглощать все это, одну подробность за другой. На вкус они были очень горькими, прямо как таблетки экстази, и каждый раз, как он проглатывал одну из них, он слегка расползался, таял, он таял, словно каучук на солнце, он разлагался и распространял запах тающего каучука – вот почему я называю эту темную пропасть во мне не черной дырой, а музыкантом. В Париже, под небом Парижа я хотела, чтобы все исчезло, это была самая заветная мечта, я хотела влюбиться в какого-нибудь молоденького француза или немца, юного, красивого, нежного, талантливого, но до недавнего времени я не остерегалась разложившегося музыканта, я не обращала на него никакого внимания…
Пока я занимался ее регистрацией в гостинице, она сидела на краешке дивана в холле и, не отрываясь, смотрела на пляж Варадеро, самый прекрасный в мире пляж. Каждые двадцать секунд я оборачивался, следя за ней, поскольку мне не очень хотелось, чтобы она где-нибудь потерялась. На фотографии в ее паспорте, выданном четырьмя годами ранее, ее личико было совсем круглым, словно у персонажа «манга» для девочек. Подпись такая четкая и серьезная, ну прямо как у секретаря после шестимесячных курсов улучшения почерка. Каждая черточка на месте, выписана твердой рукой.
Едва войдя в гостиничный холл, Рейко Сакураи тотчас же протянула мне свой паспорт и кредитку. По-видимому, я должен был заниматься еще и ее регистрацией. Когда она обращала взор или говорила, ее глаза и ее слова были исполнены безумия, но если требовалось попросить ее сделать что-нибудь, она вела себя совершенно естественным образом. Потом она направилась к дивану, развернутому так, чтобы можно было видеть пляж, и присела. В холл долетал ветер с моря. На голове у Рейко была черная мягкая шляпа с широкими полями. Она вытащила ее из сумки еще в машине. Во всем помещении лишь ее шляпа, только эта мягкая шляпа с широкими полями казалась живой, она словно дышала, колыхаясь на ветру.
«Да что же это я делаю», – подумал я. Зачем мне все это надо? Но тем не менее я отправился показывать ей комнату. Это был двухместный номер с видом на море. Глядя на пляж, расстилавшийся прямо под окнами, Рейко воскликнула: «Как красиво!» Надо было слышать, как она это произнесла! Ее манера речи могла бы послужить примером того, насколько слова могут быть лишены какого бы то ни было смысла и выражения. Но это придавало им особенную значимость. Вообразите человека, вкалывавшего до седьмого пота ради этого путешествия, а его подружка ему и говорит эдаким тоном: «Как красиво!» Да он бы пустил себе пулю в лоб, я думаю. Когда мы выехали из аэропорта, у меня в голове прозвучал некий сигнал, у меня появилось дурное предчувствие, поэтому я проводил ее до номера,
