И еще — что за ними, спасшимися чудом, по пятам мчится огромное полчище ратаев, и сию минуту будет здесь!
Ыкуны бросали все — кибитки, волов, взятую в Каили добычу, юрты, бунчуки и оружие. В одном том, что было надето на себя, они вскакивали в седло — а иные и без седла — и мчались в поле, куда глаза глядели. Множество бойцов в войске Ыласы были с Тыр-Саем на броде Кульят, когда громом среди ясного неба на них обрушился князь Тур. Были и такие ветераны, кто помнил резню у Порога-Полуденного — еще при Затворнике. А кто не был ни там, ни там, те знали оба дела по рассказам, которыми полнилась Степь. Пережитый тогда страх был слишком памятен всему Дикому Полю. Тревога разливалась по стану волной, от западной окраины к востоку, слово превращалось в десяток слов, крик одного подхватывали сто человек. Страшная весть о побоище у Волчихиного Хутора передавалось из уст в уста, но звуча с каждым разом все громче и страшнее. Восемь тысяч ратаев мигом превращались в шестнадцать, а шестнадцать — в четырежды шестнадцать. Каждый прибавлял к общей панике свою толику страха, и набираясь его с каждым мгновением, обрастая испугом сотен людей, паника росла, как растет, обрастая снегом, спущенный с горы снежный ком!
Заслышав шум и крики, быръя оставил свои дела и выглянул из шатра. Он увидел, как кругом мечутся и орут толпы людей, конных и пеших, как носятся напуганные криком лошади. Злыдень подбежал к первому попавшемуся ыкуну, схватил его за грудки, встряхнул и приказал отвечать: что твориться?
— Беда! Беда, могучий герой (а именно так — «могучий герой» переводится слово «быръя») Стреженские полки кругом!
— А!? — воскликнул могучий герой — Говори, что ты видел!
— Ничего не видел! Ратайское войско разбило сторожевой отряд и идет сюда!
— Чт-о-о-о-о!? — заревел злыдень — А ну беги к барабанам, пусть бьют тревогу! Быстро!
Быръя швырнул табунщика в ту сторону, в которой должны быть барабаны, поддал ему для скорости ногой под зад, но ждать, пока тот выполнит приказ, было нельзя. Кругом творилось что-то неимоверное.
— Всем стоять! Всем стоять! — кричал колдун — Всем приказываю стоять!
Но бесполезно! Силы, которую хозяин давал колдуну-маре для всяких поручений, сейчас у него не было, собственная власть злыдней днем умалялась. А главное — страх поразил и его.
Даже злым демонам ведом страх, а в человеческом облике — и подавно. А уж память у них тем более хорошая. Кем бы злыдень не был — возрожденным ли к жизни слугой Ясноока, или заново вызванным с той стороны духом, или человеком, душу которого темные силы превратили в призрак, но он помнил все. Какая-то общая память соединяла всех злыдней, старинных, вчерашних и нынешних, словно общая память Цариц волшебной долины — только извращенная и изуродованная; как память самой Земли, что доступна величайшим мудрецам, но обезображенная, обугленная, искалеченная великой Тьмой. Злыдень сохранил воспоминания — свои, или своих предшественников — о том утре, в которое закончились Позорные Годы. Пережитый тогда ужас был для колдуна-мары знаком и жив — и снова завладел им.
Потому-то злыдень не был сейчас тем грозным повелителем, которого знал ыканцы — он был лишь человеком, которого охватил страх. Он бегал взад и вперед, крича бессмысленные призывы, отдавая бесполезные приказы. Если теперь кто-то из ыкунов и слушал его — то лишь когда быръя хватал пробегавшего мимо за шиворот, но вырвавшись — тут же забывал, и бежал дальше. Никто не обращал внимания на повеления, еще полчаса назад бывшие для всех непреложным законом!
Еще была возможность — садиться в седло, и мчаться в другой лагерь, к другому злыдню, чтобы тот успел принять меры у себя, и не дать панике поразить оставшееся войско. Это еще могло бы изменить многое — но быръя был слишком испуган и растерян. Он решил, что предан хозяином, как тот предавал, рано или поздно, всех, кем повелевал. Как степняки, вместе с их каганом, были обречены оказаться преданными и оставленными, но в свой срок. Демон не подозревал, что срок этот настанет так скоро, и тем более, что его самого, злыдня, хозяин принесет в жертву вместе с остальными слугами…
Злыдень выхватил из орущей бестолковой толпы одного степняка, отхлестал его по бледным щекам, и закричал:
— Коня мне! Приведи коня!
— А… — крикнул ыканец
— Коня!
Два испуганных взгляда встретились глаза-в-глаза. Мгновение двое стояли, замерев, второе мгновение, третье… Потом табунщик сбросил со своих плеч руки злыдня, и попятился назад, неотрывно глядя на великого полководца, мага и мудреца, грозу Великой Степи. Злыдень с хрипом выдохнул. Из-под его ребер, из самой печени, торчала кинжальная рукоятка. Ноги быръя подкосились, и он, будто сворачиваясь в падении в комок, осел на землю. Степняк глянул на него еще раз, пробормотал охранную молитву, и побежал прочь.
В полчаса стан вблизи разгромленного Чернова Городища опустел. Брошенные быки ходили между пустых юрт и кибиток. Потрескивали недогоревшие костры. Аромат баранины, который разлетался от них, быстро сменялся вонью горелого мяса.
7. СВЯЩЕННАЯ НОЧЬ
Быстрый по приказу князя взял двадцать лучших наездников, переправился через Сонную и зайдя с севера, осмотрел черновскую округу. Вернувшись к дружине, он сам с немалой растерянностью подтвердил правду давешних донесений — ыкуны ушли. И не просто ушли, а сбежали, бросив свой скарб, волов, юрты, телеги с награбленным добром, даже наложниц, пару которых разыскал Быстрый в пустом лагере. Но добиться от них ничего путного не смог. «Все ушли» — только и могли они сказать. Вокруг стана с опаской бродили, не веря своей удаче, вчерашние пленники и селяне, вышедшие из лесных укрытий. «Все вдруг ускакали!» — слышали от них разведчики, и более ничего. На вершине холма стоял каганский шатер, устланный изнутри заморскими тканями и мехами, стояли ларцы с драгоценностями. Перед юртой ветер поигрывал шестнадцатью черными хвостами бунчука. Торчали на кольях головы ратайских воевод, и на самом видном месте, на самом длинном шесте — голова, в чертах которой и сейчас ясно узнавался облик князя Мудрого…
Полк подошел с Чернову Городищу. Месяц с боярами осмотрели лагерь, и только плечами пожали — все было так, как было, но поверить никто не мог даже своим глазам. Рассветник с Клинком к тому же обнаружили заколотого военачальника, в котором без сомнения признали бывшего злыдня. Рубец от ожога на его челе был старым, значит, рассудили витязи, «сбросить кожу» он не успел, и умер злыднем.
Смирнонрав тогда послал еще разведчиков вдогонку орде, на полдень, и на восход. Ответ отовсюду был прежний: ратаи везде находили следы вражеского нашествия, разгромленные поселки и брошенные лагеря, следы же самих врагов, толпами и порознь, уводили в степь. Наконец в лагерь вернулся последний отряд. Кроме разведчиков в нем приехали двое связанных ыкунов. Загнанные кони пали под ними в голой степи, и оба табунщика прощались с жизнью, когда их встретили ратаи. Они-то и рассказали перед сбором дружины, как было дело.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
