– Увы, профессор, – отозвался Адам, – я пробовал и это. Но, видимо, для меня в этом мире чуда не предусмотрено. Полкубика внутривенно – и анафилаксия. А вот туберкулёз обжился так хорошо, что я едва не умер, пока таскал Эйба и города в город, бегая от тех, кто охраняет мирный сон моей родины.
– Я сожалею, – прошептал Миро.
– Я знаю, что вы сожалеете, – заговорил Адам, вцепившись взглядом в лицо старика, – Сожалеете не только о моём брате. Я знаю цену сожалений. Я исправил бы всё сам – но бессилен. Бессилен, как младенец. Чудо в ваших руках, месье Рене, и ваши сожаления будут гарантией. – Голос молодого человека окреп, в нём послышались стальные ноты. – Жалей вы чуть меньше, и какое-нибудь другое желание могло бы одержать верх. Но вы сожалеете так же, как я. Вы сожалеете о тех, кто поплатился жизнью и научной карьерой, защищая ваше изобретение. Вы сожалеете о тех, кого убила зависимость от вашего детища…
Адам помолчал, испытывая странное наслаждение от смятения старого профессора. Кажется, Миро наконец начал понимать, за чём в действительности пришёл его незваный гость. Эйб выгнулся на узкой софе, застонал.
– А ещё, мой друг, – почти шёпотом добавил Адам, и на его губах дрогнула улыбка, – я знаю, что вы больны туберкулёзом. И я склонен видеть в этом перст судьбы, дорогой профессор. Я жду от вас… чуда.
Адам протянул старику шприц.
Миро спокойно принял его, рассмотрел, взвесил на ладони.
– Вы умный человек, месье Адам С., – наконец сказал он. – Умный и жестокий. Отчего-то я уверен, что если я сам не сделаю себе инъекцию, вы вполне способны мне помочь. Но я не в обиде. Я виноват перед вами и вашим братом. И я искренне хотел бы всё изменить.
Миро неторопливо сел в глубокое кресло. Адам подал ему жгут. Профессор откинулся на спинку кресла и сосредоточенно ввёл содержимое шприца в вену.
– Я правда желал бы всё изменить, – шепнул он.
Весной 1879 года, в тот самой день, когда Софья Ковалевская выступала с сообщением на VI съезде естествоиспытателей в Санкт-Петербурге… В этот самый день в Лиможе, в небольшом розовом домике с эркерами жена аптекаря Этьена Миро Эрнестина произвела на свет дочь Мари Эмануэль. Обычную девочку, в будущем – примерную жену, мать троих детей, бабушку восьмерых внуков. Женщину, не поколебавшую ни единой из мировых основ.
А в далекой Германии, во Франкфурте-на-Майне, вместе с Мари и другими ничем не примечательными крикливыми краснолицыми младенцами, в тот же солнечный весенний день появился на свет Отто Ган – будущий отец ядерной химии.
Николай Немытов
Когда Нинту в ладоши хлопнет
Памяти Тура Хейердала последнего морехода
Но одиночек не берут на этот ковчег…
На этот ковчег…
И на этот ковчег…
Константин Арбенин «Только парами»
Жилы на руках вспыхнули перламутровым светом, вода забликовала, превращаясь в тонкий диск, повисший перед лицом. Я не заметил, как зачерпнул малька. В созданном зеркале получился живой указатель.
– Угораздило тебя, братец, – улыбнулся я, любуясь живым серебряным бликом. От этого маленького недоразумения напряжение последних часов немного отпустило.
Диск потемнел, колючие крошки звёзд усыпали его. Казалось, посреди ясного дня передо мной образовалась дыра в пространстве. Шагни, и космос окружит тебя, оставив позади светлый круг зеркала.
Самая яркая звезда приблизилась, стали видны планеты, вращающиеся вокруг неё. Малёк, подчиняясь велению пальцев, коснулся третьей планеты – Нинту – с большим спутником – Нанна – и, проплыв через космос, достиг восьмой планеты – Энки, словно связывая их между собой незримой эфирной нитью.
Я вздохнул, собираясь с мыслями, прикрыл глаза. Текст послания следовало бы записать раньше, но думалось, что перед самой катастрофой найдутся нужные слова. Теперь придётся импровизировать.
– Здравствуй, Итари! Как дела дружище? – Тонкая плёнка водяного зеркала покрылась кругами ряби, преображая голос в эфирные волны. – Когда сообщение дойдёт до далёкого Энки, Нинту уже «хлопнет в ладоши». Воды, зажатые между материковых плит, хлынут на волю… – Робаро вздохнул. – Как всё просто, правда? Не надо астероида, пришельцев или опасного опыта учёных. Природа сказала – пора! – и решила обновить очертания материков. Береговые народы ушли в глубь суши, поднялись в горы, залезли в пещеры… Сомневаюсь, что уцелеют все. Некоторые настолько упрямы, что до сих пор не верят в реальность надвигающегося бедствия.
Я тебе уже рассказывал: города Утопии разделились на сегменты и погрузились в Океан.
Что было, Итари! Настоящая паника! Никогда не думал, что редины так трусливы! – Он рассмеялся. – Советники визжали, как крысы на тонущем корабле. Ведь Утопия никогда не делала такого маневра, хотя разделение было предусмотрено строителями согласно Завету. Ты помнишь, что в нём сказано? Ты помнишь, как поступили наши предки, чтобы спастись? Редины забыли о Завете. Мы уподобились сухопутным народам. Стараемся больше строить, захватывая новые участки Океана, и вот, что из этого получилось.
Владыка приказал скинуть в море лишние пристройки, которые лишают города Утопии плавучести и маневренности. А это виллы и дворцы чиновников! Дошло до покушения на жизнь Владыки. Печально. Атлантис наотрез отказался подчиняться Совету. Не поверили. Теперь пытаются что-то предпринять… Итари, мне удалось убедить твоих близких перебраться к нам на Рапа-Нуи.
Да! Я переслал тебе записи с удивительными природными явлениями последних дней. Они убедили даже неверующих.
– Не ной, друг Итари!
Такого шторма Робаро не видел за всю свою жизнь. Ветер ломал ветви, сбивал с ног, крушил крыши. А море лишь покрылось «гусиной кожей». Не было огромных валов, не было шума прибоя. Ветер дул с небес, словно невидимая длань легла на плечи каждого человека, заставляя преклонить колени перед неизбежностью.
Рыба ушла в глубины до начала светопреставления. Животные подались в горы. Только люди с упорством разумных ещё уверяли себя пустыми словами, надеждами, не желая принимать правду, бросать дома и нажитое добро. Робаро спорил, уговаривал, доказывал, но получил град камней в ответ и проклятия в спину.
На следующий день буря улеглась. На рассвете облака у горизонта горели алым с золотом – первый признак сильного ветра. Однако произошло иное.
Горячая точка вспыхнула на границе стихий, стала расти, превращаясь в огненный круг светила, и алое сияние, заполнив небесный свод, отразилось в глади Океана. Люди сонно двигались по улицам, часто останавливались, подолгу рассматривая чудное явление. И никакого ветра. Робаро подумалось, что Энлиль – воздушное божество – тоже сел в камышовую лодку – дхони – и отправился в плавание по небесному океану, а ветра последовали за своим господином.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
