– Неча в таком деле друг перед дружкой хвост распускать. С кем Василисе лучше, с кем ей больше счастья будет, тот пускай и сватается, а остальные двое не встревай. Вот как решить надо.
– Оно, конечно, так, – согласился Никитин. – Но как догадаешь, с кем из нас Василисе Матвеевне будет больше счастья?
Алёшка усмехнулся:
– А Илейка уже догадал. С ним, с кем же ещё? Он у нас самый крепкий, самый вольный, самый умный, ни от кого не зависит, никто ему не указ. Василиса его сызмальства знает, верит ему. Так что ль, Илюша?
Очень трудно было Илье выговорить то, что намеревался. Но собрался с духом, сказал – будто сам себе становую жилу перерубил:
– Я мужик, она княжна. Не будет ей со мной счастья.
У Лёшки ухмылка с лица сползла. Митя же жалобно воскликнул:
– Ты за Попова, значит? Он ушлый. Будет и графом, и князем. Великий карьер сделает. По-твоему, Василисе Матвеевне с ним лучше?
По отчаянному лицу было видно: поверит Илье. Потому что понимает – человек, который себя в жертву принёс, солгать не может. И Лёшка тоже смотрел на богатыря так, будто ожидал приговора – жизнь ему или смерть.
– Нет, – строго молвил Илья. – Лёшка бабник, вертихвост. Он Василису обидеть может.
– Да я… – Попов поперхнулся. – Да я на прочих жён и девок боле… Да они для меня по сравнению с Нею…
От волнения и возмущения он не мог договорить. Но Илья про него ещё не закончил.
– Это, думать надо, первое. А второе вот что. С детства был ты Лёшка-блошка, а вырос – стал мотылёк. Всё бы тебе у яркого огня крутиться. Можешь князем стать, а можешь и сгореть. Царская служба неверная. Сегодня верхом на коне, завтра голова на пне. Так иль нет?
– Уйду, вот крест святой! – забожился Алексей. – Со службы вовсе уйду! Если с Василисой буду, ничего мне не надо. Стану с ней в деревне сидеть!
– И попрекать, что лишила тебя славы и рыска? Обязательно попрекнёшь. Не сейчас, так через пять лет или через десять. Вот Митрий её никогда и ничем не попрекнёт, за ветром шальным не ухлестнётся. Опять же он дворянин столбовой, Василисе ровня. И ныне при своей вотчине. Стало быть, ему и свататься.
Проговорено это было твёрдо, окончательно, будто некая неведомая сила наделила крестьянского сына высшей властью.
У Мити запрыгали губы, а на глаза навернулись слёзы. Заплакал и Попов, жалобно выкрикнув:
– Что ты понимаешь, бревно дубовое! Пропаду я без неё! Души своей не спасу! Да, болтает меня из края в край, кидает по волнам. Митьке что сделается, к нему скверна не пристанет! А я без Василисы буду, как безвёсельная лодка в бурном море! Как путник бесприютный в лютую грозу! Но Ильши он красивыми словами не разжалобил.
– Она тебе не якорь и не крыша над головой. Муж сам должон жене опорой быть, а не лепиться к её силе.
Окрысился на него Алексей:
– Да пошёл ты! Ишь, волю взял, судия!
Схватил мужика за грудки, хотел трясти, но с места не стронул и только сам затрясся. Илья его, рыдающего, тихонько обнял за плечи.
– Ступай, Митрий, к ней. Я его удержу. – И, не в силах видеть перед собой просиявшее Митино лицо, прикрикнул. – Да уйди же ты!
Прижал к себе Алёшку и заплакать не заплакал, но глухо, мучительно замычал, как насаженный на рогатину медведь.
* * *
Дмитрию было невтерпёж явиться к Василисе при новом звании и прежнем имени, но сватовство – дело чинное, жених к невесте в лохмотьях не ходит. Поэтому сначала брандмайор завернул в Лоскутный ряд и принарядился согласно своему чину. Купил в долг красный кафтан с позументами и златыми пуговицами, шляпу с перьями, и прибыл в Кривоколенный переулок писаным красавцем. Разгулявшийся над Москвой ветер картинно покачивал плюмажем, серебряные шпоры позвякивали, им в такт стучало сердце.
Только зря всё это было. Командир караула, всё ещё стоявшего перед домом опального гехаймрата, сказал:
– Нет никого. Уехала княжна.
Расстроился Никитин, но не сильно. Разминулись они с Василисой – не беда. Догонит на пути в Сагдеево.
– Сегодня уехала?
– Нет, третьего дня.
– Как так?!
Отчего же тогда они её вчера вечером в Сагдееве не застали?
А офицер, с почтением глядя на замечательный Митин мундир, спросил:
– Ты, сударь, не майор Попов? Барышня, уезжая, письмо оставила.
У Дмитрия потемнело в глазах.
– Попову?!
Неужто премудрый Ильша ошибся, не того жениха выбрал?
– Одному из трёх: господину майору Попову, господину прапорщику Микитенко или мастеру Иванову Илье, – ответил офицер, достав из-за обшлага заклеенный пакет.
– Я Микитенко. Дай!
Письмо, которое Дмитрий прочитал здесь же, у забора, прикрывая листок плечом от ветра, было такое.
«Милые мои братья!
Надеюсь, что вы добыли своё сокровище. Простите, что не попрощалась с вами толком. Боялась, будете удерживать, а другого пути у меня нет.
Нынче Петрушу с дядей повезут по Владимирскому шляху на телеге. За Урал-гору, за реки и озёры, в страну Сибирь. Ну, значит, и мне туда. Со мной двое верных слуг и повозки со всем нужным припасом. Пропасть Петруше я не дам.
Не поминайте лихом вашу Василису, а я буду за вас ежеденно и ежечасно Бога молить. Вы же молитесь Ему за меня, грешную, и за несчастного болярина Петра Зеркалова.
Остаюсь вечно любящая вас Василиса Милославская».
– Что с тобой, сударь? – спросил караульный начальник. – Весь белый стал. Иль злые вести?
Из Никитина словно вся сила вышла. Голова его опустилась, руки обвисли.
Ветер легко вырвал из них листок и завертел-закружил по-над деревянной мостовой.
Тогда Дмитрий встрепенулся, бросился ловить. Бежал так отчаянно, словно и земная, и грядущая его жизнь зависела от того, догонит ли он этот белый лоскут.
Примечания
1
Тело (лат.).
2
Маленький (лат.).
3
О, мой бедный Иеронимус! (нем.)
4
Пешком (нем.)
5
Прошу извинить за дерзость, сударыня (фр.)
