Он великодушно кивнул. Офицер сделал рукой решпект, хоть по веснушчатой физиономии и промелькнула тень разочарования. А ты как думал? Полковника тебе, что ли, давать за столь конфузное дело?
Мужик же вновь явил невежество. Вместо того чтоб поклониться и смиренно поблагодарить, прогудел:
– А Митрию что? Никитину, то бишь Микитенке? Он, чай, тоже себя не жалел.
Ну что возьмёшь с лапотника? Где ему было научиться, как следует себя держать перед особой князь-кесаря?
Фёдор Юрьевич вспомнил своё суматошное ночное пробуждение. Только было уснул на мягкой перине, вдруг грохот, крики, да дверь с петель как вылетит, с треском! Думал, смерть пришла, злодеи убивать ворвались за верную службу царю и отечеству.
Вламывается в спальню мужичина зверообразный. На нём слева и справа челядинцы висят, а он знай рычит: «Слово и дело! Будитя князя! Говорить с ним буду!»
Теперь-то было смешно. Ромодановский хмыкнул, поневоле залюбовавшись богатырём. Вот бы кого показать Карле шведскому. Погляди, кочет мелкий, каков у нас народ, не наскакивай на этакую силищу – клюв обломаешь.
Немножко возвеселившись, князь сказал с кривой улыбкой (прямо улыбаться давным-давно разучился):
– Микитенку награждать не за что. Подумаешь – два пожара загасил. Ему и пятидесяти рублей, которые Зеркалов сулил, не дам. Тем более, бороду он всё равно сбрил…
И засмеялся, довольный шуткой.
– Я ещё вот чего спросить хочу, – всё не угоманивался мужичина. – Зеркалова в Сибирь, тово-етова, одного ссылаешь или как?
Лица у обоих ероев отчего-то сделались напряжёнными.
– Почему одного? – добродушно удивился Фёдор Юрьевич. Дерзость простолюдина его забавляла. – С семейством, как положено.
– С сыном, что ли? Или… ещё с кем? – с тревогой допытывался Илейка.
Заинтересовавшись такой настырностью, Ромодановский прищурился:
– Ну да, с сыном. А что, у Зеркалова ещё кто есть?
Хорошо, глаза у князя были старые. Не увидел, как Попов двинул товарища локтем в бок: заткнись. Сам же лихо шагнул вперёд:
– Никак нет! У господина бывшего гехаймрата только одно дитё, а иных близких родичей не имеется!
– Девчонка там ещё была, как же, как же… – протянул памятливый князь-кесарь. – Воспитанница зеркаловская. Милославской породы…
Алёша втихомолку бешено ткнул Ильшу шпорой по щиколотке. Тот, хоть было больно, не охнул. Стоял весь побелевший, казнил себя за длинный язык.
– Но родство то женское, через сестру, – договорил Ромодановский как бы с сожалением. – Под указ об отчине не подпадает. Стало быть, гнить Зеркалову в дальних местах всего только сам-второй, с сыном.
От облегчения Ильша аж покачнулся, даром что богатырь.
* * *
Дмитрий ждал их за воротами, всё в том же алом мундире, но уже не столь нарядном, как вчера. Ткань кое-где обгорела, медные пуговицы подзакоптились, на каске сбоку была вмятина. Горячую ночку провёл Никитин, но с задачей справился: поспел вовремя затушить оба поджога – и на Ильинке, и в Пыжах, благо первый пожар был близко, а второй пригасило дождиком. Никто из посадских и пожарных не погиб. А спасательская служба Мите очень понравилась. Дело храброе, быстрое, как война, но гораздо лучше войны, потому что никого убивать не нужно.
Известием, что награды ему не будет, Дмитрий не опечалился. Бороды уже не вернуть, а денежная подачка для столбового дворянина, пускай и беглого, зазорна. Но, услышав об опале, которой подверглись отец и сын Зеркаловы, Митя помрачнел, задумался и стал прощаться с товарищами.
– Ну… Свидимся, – неопределённо молвил он.
Надо сказать, что Алёша с Ильёй тоже торопились, каждый по какому-то своему делу. Так что расстались наскоро и не по-русски, с объятьями, а по-новому, рукопожатственно. Сначала поручившись офицеры. Потом, глядя на них, сунул свою лапищу гвардейцу Ильша, и так стиснул, что Попов заорал.
– Давай уж лучше обнимемся, – сказал Митя, пряча руку за спину. Но смущённый Илья еле коснулся его плеч.
Все трое отправились в разные стороны. Попов ускакал к китай-городской стене. Мастер сел в свою тележку, покатил к Никитским воротам. Дмитрий был пеш и свернул в переулок.
Пожарный прапорщик спешил. Лицо его было озабочено, левая рука придерживала на боку саблю, правая отмахивала в такт шагам.
Путь ему предстоял не близкий, но и не очень дальний: через Успенский вражек и Тверской тракт, через Неглинную речку и Лубяницу, за Мясники, в некий переулок, изогнутый несколькими кривыми коленами, где ждала дева, нуждавшаяся в утешении и защите, ибо на её семью обрушилось несчастье.
В воротах знакомого особняка стояла стража. Никитин испугался, что его не пропустят, но офицер лишь спросил, к кому, и узнав, что к княжне Василисе Матвеевне, препятствовать не стал. Видно, не было ему про княжну никакого нарочного указания.
Испуганные слуги метались по двору, укладывая всякий скарб в две большие повозки. За ними приглядывал преображенец в синем кафтане, сверяясь по списку. Иные вещи грузить не позволял, ибо они-де надлежат не княжне Милославской, а государевой казне, куда отписано имущество преступника Зеркалова.
Посмотрел на эту скорбную картину Митя, нахмурился ещё больше. Взял за рукав знакомого челядинца.
– Поди, скажи княжне, что к ней Дмитрий Никит… Микитенко, – поправился он, покосившись на преображенца. – Не удостоит ли принять?
– А-а! – взрыднул слуга, высвободился и пошёл себе дальше. Человек был не в себе. Пришлось подниматься без докладу.
Митьша готовился застать Василису одну, в слезах, и очень волновался, что не найдёт уместных слов – чтоб были сердечны, да не навязчивы. Лишь бы лучшая из дев не подумала, будто он желает воспользоваться её злосчастным положением для своих профитов (слово, почерпнутое из дикционария). Кстати, самым лучшим началом разговора будет поблагодарить за дикционарий, единственно благодаря которому раб Божий Никитин ещё пребывает на сем свете.
Он вошёл в горницу, двери которой были открыты, и остановился, неприятно поражённый.
Василиса была ничуть не в слезах – наоборот, оживлена и деловита. Но сразило Митю не это, а то что дева была не одна. Подле стоял Попов и с неудовольствием смотрел на друга. Шустрый Алёшка когда-то уже успел нарядиться в сребропарчовый камзол. Рядом с княжной, одетой в дорожное серое платье, он казался переливчатым селезнем.
Не успели они перемолвиться и словом, как внизу во дворе раздались крики.
Караульные не давали въехать повозке, которой правил здоровенный бородач, басисто рыкавший на офицера.
– Пропустите его! – звонко велела Василиса, выглянув из окна. – Это мой друг!
