Вдруг сзади раздался голос Пети – тихий, но явственный:
– Не тронь его.
Вздрогнул Зеркалов, сунул оружие в седельную кобуру. Не мог он против сына пойти.
Да уж и поздно было. Попов подъехал вплотную, а в руке у него была обнажённая, перепачканная кровью шпага.
– С боем до лошади пробивался, – взволнованно стал он рассказывать. – Челяди англицкой положил человек пять, не то шесть. Воротник мне прострелили, шляпу сшибли, ножны с пояса оборвали. Да не в том дело! Зря всё! Не написал Витворт донесения!
Слушать его Автоному Львовичу было некогда. С минуты на минуту должны были от Ромодановского нагрянуть.
– Что Витворт! – перебил он Попова. – Тут дела пострашнее! Кругом измена. Никому верить нельзя! Юла, и тот иуда! Будь в ермитаже, жди меня. Я к князь-кесарю!
Разъехались.
Едва стих топот поповской лошади, отец с сыном спешились. Автоном хлестнул обоих коней, чтоб умчались подальше в ночь, сам повернул в сторону Преображенского дворца.
А по яузской дороге, шагах в трехстах, приближались огни, много. Уж это точно по зеркаловскую душу. И всадники там были, и знакомая колымага с фонарями.
Затаившись под кустом, гехаймрат проводил взглядом князь-кесарев поезд. Самого Ромодановского за тёмными стёклами кареты было не разглядеть, но на козлах, рядом с кучером восседал огромный Илейка Иванов, всему великому делу погубитель. Быстро ж они поспели.
А только за Автономом Зеркаловым всё равно не угнались.
– Идем, Петюша, спешить надо.
* * *
Когда прискакали всей шумной ордой в Преображёнку, князь-кесарь, даром что старик, выпрыгнул из колымаги на ходу и, тряся пузом, побежал к приказной избе. Притом кричал хрипло:
– Где он? Где Автоношка? Подать его!
Про Ильшу позабыл, поэтому богатырь спокойно слез с козел, огляделся.
В казённом городке никто не ходил, никто не молчал – все носились взад-вперёд, орали друг на дружку. Содом и Гоморра. Вот какого страху нагнал Ромодановский.
В приказной избе, где полагалось быть гехамс… грехамсрату (точное название чина Илья так и не запомнил) – ну, в общем, Зеркалову, загалдели ещё громче, чем на улице. Взяли, что ли? Не похоже. Вынесли какого-то на руках, но не грехамсрата. Какого-то тощего, у которого болтались ноги. Башмаки с пряжками показались Ильше знакомыми. Юла это был, вот кто. Тут мастера окликнули. Обернулся – Лёшка. Идем, говорит, со мной. Нам велено в ермитаже ждать.
На это Ильша спросил две вещи: что за «ермитаж» такой и кем велено.
– Зеркаловым. Идём же! Тут никому верить нельзя, изменники кругом, – зашипел растрёпанный Лёшка.
– Он самый первый изменник и есть.
Но Лёшка не поверил.
– Ты что, с ума сошёл? Автоном Львович кому вместо отца, помнишь? Ступай за мной. Потолкуем, подумаем.
Потолковать-подумать Илья был не прочь. Оно всегда полезно. Особенно, когда вокруг все вопят и бегают.
Ермитаж оказался маленькой избёнкой в одну комнату. Посередине две деревянные треноги: одна пустая, на другой стоит что-то прямоугольное, закрытое тряпкой.
Пока Алёшка, размахивая руками, хвастался, как он на англнцком посольском дворе врагов крошил и поколол их там десятка полтора, Ильша огляделся по сторонам. Подошёл посмотреть, что за штука на треноге. Сдёрнул покров – ахнул.
Там, вынутый из оконницы, стоял образ Спасителя, лучился на Илью своим светоносным взором. Как и когда попал из Ильшиного дома в Преображёнку – непонятно. Эту загадку, однако, мастер сразу же разгадал.
Вот почему замок плохо открывался. Влез кто-то и икону покрал. Оттого и дома пусто сделалось, без Спаса-то.
Неодобрительно закряхтев, Ильша снял образ с подставки, бережно завернул. Сам уже прикидывал, какой дома замок похитрей устроить, чтоб ни один ворюга открыть не сумел.
– На что тебе она? – удивился Попов, толком иконы не рассмотревший. – Ты вроде не богомольный.
– Пущай, тово-етова, у меня висит. Это я по пустякам Бога тревожить не люблю. А если дело важное, отчего не помолиться? Язык, чай, не отсохнет, щепоть не отвалится.
* * *
Отец и сын сидели в кабинете, ярко освещенном свечами. Трудный разговор с Кирьяковым уже состоялся, и провёл его Автоном Львович блестяще.
Сначала как следует припугнул гвардии майора, так что тому небо со свиной пятак показалось. Потом обозначил условие, которое было безропотно принято. Деваться от Зеркалова гофф-оберкамергерру и его господину было некуда. Он на плаху – они на плаху. А в завершение Автоном потребовал немедля привести к нему самого царевича, якобы для того, чтоб Алексей Петрович своими августейшими устами подтвердил все данные обещания. На самом же деле замысел был в ином.
Одним кнутом, сиречь страхом, много от людей не добьёшься. Нельзя пренебрегать и пряником. А пряник у Зеркалова был припасён наисладчайший. Пусть цесаревич, узнав от Кирьякова о крахе заговора, затрясётся и придёт в отчаяние. Тем сильней будет его ликование, когда он увидит священную романовскую реликвию, чудесно возвращённый Филаретов Спас. Для человека рассудительного обретение иконы – событие не изрядное. Но царевич суеверен и набожен, он узрит в этом чудесное знамение и утешится. А заодно проникнется благоговением к человеку, который преподнёс ему столь бесценный дар.
Без этого рассчитывать на крепкую защиту нечего. Наследник труслив, но непостоянен, а Кирьяков изобретателен. Не сейчас, так позже избавятся они от Зеркаловых. Ибо скоро сообразят: коли не станет Автонома, то некому будет крамольную грамотку из тайника вынуть и в сыск передать.
– Разверни образ и поставь вон туда, в божницу, – велел гехаймрат сыну, подумав, что так выйдет впечатлительней.
Надо будет сказать: «Не тужи и не печалься, царское высочество. Глянь-ка вон туда, сразу уверуешь, что милость Господня пребывает с тобою!»
Во время тятиного объяснения с Кирьяковым мальчик сидел нахохленный, словно больная птица, и смотрел в пол. Не похоже было, что он слушает, а если и слушал, то навряд ли понимал, о чём речь.
Но сейчас послушно поднялся, размотал тряпку и поставил образ в иконостас. Зеркалов, склонив голову, смотрел.
Ох и хороша была икона. Сразу видно, что не обыкновенная, а царская. Очи, правда, не сияли – там в углу было темновато. Петя и сам понял, зажёг под Спасом лампадку.
– Подкрути сильней! – подошёл отец. – Что это у него глаза-то, а?
– Погоди, будут глаза, – странновато хохотнул Петя. У него самого взгляд был мерцающий, дикий. – Сиять не засияют, потому что секрета я не раскрыл. Зато свой собственный придумал, какого ещё не бывало. Вот, вот, гляди!
