— Воды дать?
— Дай воды, — сказал Иван. — А лучше — грамм пятьдесят.
— Где я тебе возьму? — спросила Анна. — У нас осталось всего четыре рубля. Так что похмеляться не на что.
Иван попил воды, чуть оживился, сел, привалившись к спинке кровати.
— Еще одна такая операция, и я точно алкоголиком стану, — натянуто улыбнулся Иван, страдая от головной боли. — Анна… у тебя здорово вчера получилось. Ну, когда ты скандалить пришла… Можно сказать, профессионально… Ты что, замужем была?
— Была, — вздохнула Анна. — Ну и комплимент же ты мне отвесил… У тебя тоже с выпивкой профессионально.
— Не-ет, — не согласился Иван. — Ты тут ничего не понимаешь. Наоборот, очень даже непрофессионально…
— Нужно ехать, срочно. Денег нет. — Анна встала, подошла к окну. — За комнату платить не надо, мы можем прожить здесь хоть неделю. Я кадки заведующей отдала, так она разрешила… А дальше что? Где взять денег? А уезжать нужно немедленно, пока Леонтий не хватился. Мы не знаем, кто он такой и на что способен. Книгами рисковать нельзя.
— Занять, — нашелся Иван. — Хотя бы у Глазырина. Он мужик добрый, даст.
— Неудобно, Иван. С какими глазами идти к нему? И так чуть что — в милицию бежим. Они, в конце концов, не обязаны… Мне почему-то стыдно, понимаешь? Приехали как официальные лица, экспедиция, представители Академии наук, а несостоятельные… Обидно. Могут еще заподозрить, что мы тоже авантюристы какие-нибудь.
— Тогда не знаю, — помолчав, сказал Иван. — У меня голова плохо соображает… А почему ты с мужем разошлась? Он что, пил?
— Бывало… — Анна снова села к нему на кровать, потрогала лоб. — Ванечка, милый, ты же мужчина, правда?
— Так, — сказал Иван. — Мягко стелешь… Опять пьянствовать?
— Нет, Ваня, дело абсолютно трезвое. — Она погладила его руку. — Я знаю, что ты в тайге исхудал, ослаб, тут еще сегодня добавил… Но ты же мужчина? Ты же все выдюжишь?
— Я с тобой чего только не выдюжил, — вздохнул Иван. — А муж твой сбежал от тебя или ты его бросила?
— Я бросила, Ваня, я, — призналась Анна. — Тут я узнала, в Еганово баржа с мукой пришла, а разгружать некому…
— Все понял. — Иван покачал головой. — Вот грузчиком я еще не работал в этой экспедиции.
— Придется, — улыбнулась Анна. — Если с археографией связался — все придется… Рассказывают, что Гудошникова в свое время бандиты поймали и на дыбу вешали. Он выдержал…
— Только не надо агитации, — сказал Иван. — Страсть не люблю такой прямолинейной агитации… И вообще, я подозреваю, что не ты мужа бросила, а он от тебя сбежал. Не вынес — и сбежал.
— Но ты же Ваня. Бурундук — птичка.
Иван попил воды, сел на постели:
— Баба! Подай сапоги!
Анна кинулась к порогу, принесла сапоги, помогла обуться.
— Ванечка, стелиться перед тобой буду, ноги мыть и воду пить. Только иди разгружать баржу!
— Ох и врешь! — сказал Иван.
— Там по пятьдесят рублей в день можно заработать, — не слушая, ворковала Анна. — Два дня мешки потаскать, и нам на билеты хватит. А расчет сразу дают. День отработал — деньги получил.
— Да-а, — Иван подошел к умывальнику и стал мочить голову. — Я Пимену сказал, что ты в академии работаешь, а я при тебе.
— Так оно и есть… Могла бы и поторговаться с Пименом, может, и уступил бы сотню рублей.
— В погребе не торгуются, Иван, — сказала Анна. — А потом, за эти книги я бы сама пошла разгружать баржи, лес бы валить пошла…
Работа на пристани шла день и ночь. Мужики, собранные с бору по сосенке из местных организаций, случайные проезжие, отпускники, приехавшие погостить к родне, пятнадцатисуточники и даже один журналист, оказавшийся в Еганове по долгу службы, выстроившись в длинные вереницы, шагали по трапам в трюмы и поднимались оттуда с белыми семидесятикилограммовыми мешками. Различить кого-либо в этой нескончаемой круговерти было невозможно: все были одинаково белые от муки и двигались одинаково механически — вверх, вниз, вверх, вниз… Если в вереницу попадал новичок, то круга три или четыре его можно было еще отличить среди прочих, но потом и он перекрашивался, втягивался и выполнял неписаный закон грузчиков — давать дорогу идущему с грузом. Узнать можно было только журналиста, который изредка и одиноко ворчал:
— Удивительный мир! В космос летаем, а хлеб все еще носим на плечах! — Или, наоборот, говорил возвышенно и красиво: — А может быть, в этом есть великий смысл, что хлеб мы носим на руках, а? Может, и нужно ощутить его тяжесть, чтобы он был легок потом и желанен? И чтобы помнил всегда человек, что булки не на деревьях растут! Не потопаешь — не полопаешь!
Только учетчица, сидящая на пристани возле штабелей, однажды услышав фамилию грузчика, безошибочно узнавала его потом и ставила палочку в белой от муки тетради.
Иван успокаивался тем, что жизнь, транспорт и природа сделали для грузчика великое благо: с мешком на плечах спускаться по трапу, а не наоборот. Положил мешок и только двигай ногами. Он так долго думал над этим и так радовался, что поделился своими соображениями с журналистом.
— Никакого чуда нет, — трезво сказал журналист. — А если нас заставят загружать баржу?.. Ты, парень, маленько отупел. Получай расчет и иди отдыхать.
Иван так и сделал. Получил пятьдесят три рубля и, не отряхиваясь от муки, побрел в гостиницу. Было утро. С севера, из гнилого угла, как здесь считалось, волокло рваные тучи, ветер обдувал разгоряченное Иваново лицо, но не мог освежить его.
Анна сидела за столом и что-то писала.
— Работничек ты мой! — сказала она ласково. — Спаситель ты наш, устал, поди, притомился.
— Нет, — глухо сказал Иван. — Я свеж, бодр и румян, как булка из печи.
Анна подвела его к умывальнику, налила горячей воды.
— Ничего, Ванечка, кончились твои муки вместе с мукой, — проговорила она. — Денег хватит.
— Так всего пятьдесят три рубля, на один билет?
— Мойся и собирайся, ты поедешь один. — Анна наклонила его голову над тазом, взяла ковш. — Я тебе полью…
— А ты? — Он выпрямился.
— Я, Ваня, остаюсь. Вернее, возвращаюсь назад, в Макариху. Ты повезешь книги. — Она снова нагнула его голову и вылила ковш воды. — Мойся, сохни и ешь. Я иду за билетом. Пароход сегодня…
Уехать Ивану с книгами спокойно не дали… Когда они с Анной уже сидели на пристани, вдруг появился Власов. Был он в новом костюме, штиблетах и рубахе с отложным воротничком, однако выглядел не празднично.
— Вы это… — начал он, озираясь. — Вы Леонтию-то не говорите, что я книги продал. Он мужик серьезный, убить может… Я ему скажу, что обокрали меня. Скажу, пришел — все разворочено, погреб открытый… Скажу, вместе с бочками украли. И бочки пожалею… А то он если не сам, так мужиков с чемоданами подговорит… Иван, ты как?
