— Ну, что ж? Тем лучше! Теперь ты мне еще милее.
— Это не беспокоит тебя?
— Нет.
— И тебе, может быть, было бы неприятно, если б я выслужила у леди Гэрриет много денег?
— Это мне все равно.
— А если б я приняла подарки от Медоры?
— Это было бы для меня унизительно. Я очень благодарен тебе, что ты так гордо отвергла их.
Она поцеловала меня и потащила скорее обедать, чтобы, по обыкновению, идти вечером в Пикколомини навестить больную. Мне показалось, что милая жена моя чем-то взволнована и слишком спешит уйти из дома. Я приписал это беспокойство тому, что рассказал ей об отношениях Винченцы к Брюмьеру, прося ее пожурить эту бабенку или, по крайней мере, посоветовать ей быть осторожнее. Даниелла очень привязана к своему крестному отцу, Фелипоне, и новая измена жены его привела ее в негодование.
Леди Гэрриет с каждым днем поправляется. Даниелла пробыла с ней около часа, потом пошла наверх к Медоре, а на обратном пути, проходя под платанами виллы Фалькониери, обняла меня крепко и сказала:
— Ты дал мне прекрасный совет, и я избавилась от ужасного беспокойства. Сейчас признаюсь тебе во всем: слушай!..
Помнишь, когда Медора, выбившись из сил, чтобы тебе понравиться, пригласила меня поговорить с ней наедине, она казалась до того униженной и расстроенной, до того растеряла свою гордость, что мне стало жаль ее. Она только что обманулась в надежде добиться даже твоей дружбы, и это так унизило ее передо мной, что я совсем перестала на нее сердиться. С меня уже было довольно, я готова была все простить и все забыть. Она ужасно боялась меня, она поняла, что я хорошо слышала ваш разговор, и при одной мысли, что такая ничтожная девушка, как я, может издеваться над ней, она так страдала, как будто кто-нибудь уличил ее в преступлении. Уверяю тебя, что все это было точно так. Я видела, как Медора делала такие глупости, каких ни одна английская синьора, да и никакая светская девица себе не позволила бы. Бывало, она рассказывает мне об этом, а сама смеется и танцует по комнате; но вот тут она пыталась вскружить голову мужчине, и это не удалось ей, конечно, в этом случае, я была очень неприятной свидетельницей и соперницей, которую было бы очень приятно задушить.
— Однако, — прервал я, — ты говорила мне, что она обошлась с тобой кротко, благородно и великодушно?
— Да ей больше ничего не оставалось делать. Все, что я тогда сказала тебе, была правда. Она говорила очень мило и расцеловала меня.
— Отчего же ты думаешь, что она сделала это не от сердца? Если б кокетки получали иногда такой вежливый, скромный, но ясный урок…
— Ты хочешь сказать, что они бы исправились, этого я не знаю, но знаю только, что Медора поступила очень лукаво: она предложила мне денег…
— Чтобы купить твое молчание?
— И я ей сказала то же, и отказалась. Ее сомнения казались мне обидными; я протянула руку, говоря, чтоб она ничего не боялась, что все останется между нами: можно было поверить мне, она клялась, что верит, что уважает меня, и что я не имею права отказаться от маленького свадебного подарка, от каких-нибудь 20-ти тысяч франков! «Я знаю через господина Брюмьера, говорила она, что у господина Вальрега есть точно такой же капитал, ни более, ни менее. Я хочу, чтобы ты была ему, равна по состоянию; этим я доказываю тебе свою дружбу и если ты не понимаешь этого, то значит, ты не любишь Вальрега, который будет очень бедным человеком и, может быть, пойдет в простые рабочие, чтобы прокормить жену и детей». Она столько наговорила мне, и так было мне больно подумать, что я доведу тебя до нищеты, что я согласилась и целые три дня носила в кармане передника эти двадцать тысяч банковыми билетами.
— А теперь у тебя нет их, я надеюсь?
— Нет, сегодня вечером я отдала их назад и только оставила себе на память этот атласный кошелек. Вот он, посмотри, пустой!
Я расцеловал мою милую Даниеллу и благословлял ее за то, что она вышла победительницей из этого искушения.
— Тебе спасибо, — продолжала она, — за то, что ты дал мне почувствовать, какая должна быть жена у тебя. А правду сказать, я была очень рада этим двадцати тысячам франков! Я по три и по четыре раза в день пересчитывала их в pianto, пока ты работал в мастерской; но так как любоваться ими можно было только втайне от тебя и я никак не решалась показать их тебе, то почувствовала, что эти деньги не добром нажиты и тяготят меня, как свинец. Мариуччия порядком побранила меня сегодня за то, что я отдала их; она говорит, что мы сумасшедшие. Но если ты доволен мною, так значит я очень умно сделала.
— Да, да, моя милая, мое сердце, ты делаешь меня совершенно счастливым. Не жалей ни о чем. Оставь мне счастье и славу трудиться для тебя, и если даже, как уверяет Медора, я вынужден буду сделаться ремесленником, чтобы прокормить тебя, то будь уверена, что и это мне не будет трудно или стыдно. Я выбрал себе девиз, в котором выражается вся моя вера и сила: Tutto per l'amore!
25-го мая. Мондрагоне.
Бумаги мои все еще не пришли, так же как и письмо аббата Вальрега; я решился просто обвенчаться, без гражданского акта; здесь достаточно одного церковного брака. Во Франции заключу я гражданский брак, или в первый же день поеду на несколько часов в Корсику, чтоб удовлетворить требования французских законов. Положение Даниеллы тем более мучит меня, что она, кажется, беременна, и я не могу перенести мысли, что все еще не исполнил своего гражданского долга относительно будущего гражданина, который уже наполняет мое сердце радостью и восторгом. Подожду еще два дня, и если все-таки не получим бумаг, то обойдемся и без них. Медора, по-видимому, все еще надеется, что я одумаюсь. Леди Гэрриет находит очень неприличным наше сожительство в Мондрагоне до законного брака. Она права: мужчина должен отвечать перед Богом и перед людьми за честь и достоинство любимой женщины.
Замедляющая формальность оглашения в церкви здесь очень сокращена и отчасти даже можно обойти ее, заплатив известную сумму. Я уже с этой целью послал Фелипоне к приходскому священнику во Фраскати. Свадьба наша совершится без шума, сообразно с нашим положением и с трауром Даниеллы.
Сегодня утром, распорядившись обо всем, я пошел в Пикколомини, чтобы известить об этом лорда и леди Б… Я нашел леди Гэрриет в первый раз вставшей с постели после болезни. Из предосторожности ей запрещено выходить из комнаты еще две недели. Узнав, что день свадьбы назначен прежде, нежели ей можно будет выехать, она обнажила еще одну черту женского характера. Вот уже неделя, как она сокрушается о необходимости нашего немедленного бракосочетания; когда у нее бывает лихорадка, на нее нападает такое благочестие, что она уверяет, будто мы с Даниеллой не могли бы войти в царство небесное, если б умерли теперь. И тем не менее моя готовность последовать ее увещаниям сильно досадила ей в эту минуту. Она было собралась приехать в церковь на свадьбу и приготовила себе к этому дню какое-то утреннее платье, еще не надеванное ни разу, потому она с трудом удержалась, чтобы не попросить меня отсрочить церемонию.
