— Э, нет, — возразил он, — когда требуешь от человека услуги немножко щекотливой, не следует давать ему целую ночь на размышление.
Он удалился. Даниелла бросилась в мои объятия и умоляла также подумать о принятом решении. Ее пугало молчание дяди, она боялась навлечь на меня горе.
— Подождем еще несколько дней, — говорила она, — не получим ли мы, наконец, ответа, который успокоил бы и развеселил нас к прекрасному дню нашей свадьбы.
— Что нам дожидаться! Будем теперь же спокойны и веселы, — отвечал я ей. — Если мне и предстоит какая-нибудь семейная неприятность, то она не значит ничего в сравнении с тем, что ты вытерпела для меня. Дядя мой не имеет никакого законного права препятствовать моему браку. Во всяком другом случае воля его могла бы иметь надо мной большую власть; но настоящее обстоятельство для меня выше всяких соображений. Подумай, Даниелла, что ты носишь в себе существо, которое я уже люблю страстно. Я уже могу сказать, что вас двоих люблю больше всего на свете! Кому же я больше принадлежу, скажи сама? И к чему я стану выжидать всех этих переговоров, которые между нами ничего не могут изменить и кончатся тем же. В прошлую ночь мне снилось, что я слышу какой-то ангельский голос. То был голос моего ребенка; он говорил мне: «Я существую; я уже нахожусь в черте твоего существования; Бог дал меня Даниелле для тебя». Суди, могу ли я ждать хоть один день? Дитя наше завтра же может прошептать мне во сне: «Так ты не хочешь меня?»
— Да, да, завтра! — вскричала Даниелла с увлечением. — Обвенчаемся завтра же! Ничто не разлучит нас, никто не скажет: вот бедный ангелочек, непрошенный, нелюбимый, пришел на землю!
В шесть часов утра мы отправились к Фелипоне. Жена его все еще в Пикколомини, где она продолжает ухаживать за леди Гэрриет. Это не очень нравится мызнику. «Но так Винченце захотелось, — говорит он, — хоть она здесь ни в чем не терпит недостатка, однако, видно хочет заработать денег на наряды».
— А ты нашел другого свидетеля, крестный? — спросила его озабоченная Даниелла.
— Нашел, — отвечал он. — Мы его захватим по дороге. Ты, figlioccina, ступай вперед и пробирайся к приходской церкви через дальние слободы. Жених твой пройдет поближе, а я обойду через городские ворота. Как только заблаговестят к обедне, каждый из нас должен уже быть у одной из трех церковных дверей. Я войду первый и подам вам знак. Вы за мною замечайте, и идите в мою сторону через боковые приделы. Таким образом, мы вместе подойдем к ризнице, не возбудив внимания священника, не то он, пожалуй, сыграет с нами какую-нибудь штуку, чтобы помешать нам подойти к нему вовремя.
— Но где же другой свидетель? — повторила Даниелла.
— Он уже ждет на своем месте, — отвечал Фелипоне. — Вы увидите одного набожного человека, на коленях перед часовней Св. Антония, Мимоходом троньте его за плечо, Вальрег. Он встанет и пойдет за вами. Антониева часовня будет у вас на левой руке, крайняя.
Когда нам пришлось расходиться, Даниелла в страхе пала на колени и молила своего ангела благословить наше предприятие, Потом окутала свое лицо и стан большой белой шалью и пошла самой дальней дорогой, как мы условились прежде.
— А ты, — сказал Фелипоне, посмотрев на меня пристально, — слишком смахиваешь на иностранного синьора; тебя тотчас заметят. Надень лучше этот плащ да крестьянскую шляпу и отправляйся.
Как только начали благовестить к ранней обедне, я уже стоял у правой церковной двери и держал ее полуотворенной. Через несколько минут противоположная дверь также до половины отворилась, и я увидел закутанную голову Даниеллы. В церкви начали читать часы; во время этой службы по будням бывает очень мало народа; всего какая-нибудь дюжина стариков и старух стояли по углам, и наше одиночество в этом безлюдном храме было довольно неблагоприятным обстоятельством.
Через минуту, показавшуюся мне целым столетием, Фелипоне вошел в главную дверь и, скрываясь под тенью массивных колонн, направился в мою сторону, между тем как мы с Даниеллой, с двух противоположных концов, пробирались через малые приделы к средине.
У меня занялся дух, особенно когда Фелипоне проговорил, нетерпеливо пожимая плечами:
— А другой свидетель?
Я совсем забыл о нем и прошел мимо, не заметив его. Одна минута задержки, и все бы пропало. В ризнице послышались медленные шаги. Я бросился к часовне Св. Антония, но наш неизвестный друг уже шел мне навстречу. То был крестьянин, в остроконечной шляпе и плаще из козьей шкуры; я бы принял его за Онофрио, если б он был футом повыше.
Некогда было рассматривать его: священник уже вышел из ризницы, чтобы пройти к алтарю. Мы прижались к стене по обеим сторонам двери; Даниелла была с крестным отцом, я со своим свидетелем. Мы в одно время схватились за pianetta, то есть за ризу священнослужителя; я выступил вперед и, указывая на завешенную Даниеллу, сказал: вот жена моя, а она в то же время указала на меня, говоря: вот муж мой.
Священник никогда не видал меня; он улыбнулся мне почти приветливо, как будто хотел сказать: лучше хоть такой брак, нежели никакого. Он взглянул на моего свидетеля, и лицо его совсем развеселилось; глаза мои быстро обратились на этого человека, благоговейно и поспешно скинувшего шляпу при виде священника, то был… Тарталья!
До сих пор все шло отлично. Лицо служителя церкви нимало не напоминало того мохнатого утеса, с которым автор Обрученных сравнивает мрачную физиономию дона Аббондио; напротив того, оно сияло веселостью и здоровьем, глаза его смело сверкали. Но как только Даниелла отбросила покрывало, темное облако омрачило его светлое лицо; а увидев за нею безбожника Фелипоне, он нахмурился еще грознее. Но было уже поздно; мы держались за ризу и произнесли роковые слова, призывающие насильно благословение и покровительство церкви. Священник принужден был записать наши имена, отобрать требуемые законом подтверждения свидетелей и, благословляя свою паству перед началом обедни, дать нам in petto брачное благословение. Поведение Даниеллы во все время этой церемонии очень тронуло меня. Ее восторженная важность и глубокое умиление являлись совершенной противоположностью лицемерным и смешным коленопреклонениям Тартальи и неверующего Фелипоне. Покрытая белой шалью, ниспадавшей с ее смуглой головки на траурное платье, Даниелла представляла дивную гармонию строгих тонов с чистотой очертаний, напоминавшую кроткое величие мадонн Гольбейна.
Эта красота, дышащая такой полной страстью в часы сердечных излияний, способна совершенно преображаться в минуты самосозерцания и внутреннего восторга. Глаза ее то сыплют жгучие искры, то теплятся тихим сиянием светил. Никогда еще не представала она мне в такой чистой красоте, в такой святой радости!
