И мне ли теперь заботиться о богатстве, об известности, об удобствах, приличиях, о мнении, о моде, обо всем, что делает, говорит и думает свет относительно цели нашего краткого существования? И что мне до этого за дело? Время от времени попадаются мне на глаза новые издания, в которых я вижу выражение желаний, потребностей и мечтаний человеческих. Побольше денег! Даже в романах, которые должны бы быть картиной более чистого идеала, чем финансовые бюллетени в журналах, часто вижу я необузданное стремление к какому-нибудь сокровищу вроде того, какое заключалось в пещерах Монте-Кристо. Я не удивляюсь тому и не возмущаюсь. Я ясно вижу, что в обществе, столь неопределенном и смутном, в этой Европе, которая трепещет от страха и надежды между грезами о баснословном благосостоянии и грозным ожиданием всемирного общественного потопа, пылкие воображения, как воображение Брюмьера, стремятся к осуществлению страшной задачи: разбогатеть или погибнуть. Здесь-то, по моему мнению, зло нашего времени; мы выбиваемся из сил и губим себя, чтобы построить огромный корабль, тогда как нам нужна лишь маленькая лодка.
Возвратясь с одной из таких прогулок, мы застали Брюмьера у ворот виллы Мондрагоне в каком-то волнении, в каком-то восторге; он ждал нас, чтобы рассказать нам о своем удивительном приключении.
— Знаете ли, — сказал он, — что взбрело в голову Медоре: свадьба такая же, как ваша, un matrimonio segreto, свадьба alla pianeta!
— С кем же это? — спросила его, улыбаясь, Даниелла.
— Сперва я и сам об этом призадумался: но наконец, к великому удовольствию моему, убедился, что, должно быть со мной.
— Расскажите же нам все поскорее.
— Я только затем и приехал. Дело в том, что со времени вашей странной свадьбы принцесса моя только и грезит об удобстве, приятности, бесцеремонности и быстроте такого способа избегнуть (если уже conjungo решительно избран) всех скучных формальностей, проволочек, пересудов и церемониала официального бракосочетания. Она говорит, что в век не выйдет замуж, если между «да», сказанным в гостиной, и «да», произнесенным перед алтарем, оставят ей две недели на размышление. «Господин Вальрег хорошо это понял, — говорит она. — Он побоялся увещаний родных своих и своих собственных возражений; он решился поймать себя врасплох; он подает мне назидательный пример. Я должна выйти замуж, это решено. И так как я ни в кого не влюблена, то я буду принадлежать тому, кто полюбит меня страстно, не ожидая от меня ничего, кроме дружбы, не требуя никакой поруки за счастье, кроме моей добродетели. Тетка и дядя, будут, конечно, против поступка, который они назовут сумасбродством. Леди Гэрриет, которой так удался ее брак по страсти, поступает теперь, как Лафонтенова бесхвостая лисица, и эти добрые мои родственники, с их беспощадным желанием сделать меня счастливой, заботятся только о том, как бы продлить мою скуку и свои бесконечные поучения. А потому я решилась при первом случае сказать им: «Я иду за Петра или Павла». Они скажут, что ни Петр, ни Павел мне не партия, что я с ума сошла, — приветствие, которого меня уже удостаивали, а я и вовсе не желаю часто слышать его. Так при первом отказе в согласии на первое из моих намерений я уцеплюсь за рясу первого попа, который мне попадется на пути в церковь, и конец делу, Я знаю, что через час буду раскаиваться; но так как я раскаиваюсь в потере всех случаев, когда могла лишиться своей свободы, и эта свобода, по правде сказать, мне мочи нет надоела, то я решилась броситься в пропасть очертя голову, как господин Вальрег».
Прошу вас извинить меня, друзья мои, — продолжал Брюмьер, — что я повторяю эти Легкомысленные слова. Я знаю, что вы рассуждали не так, но, разумеется, я не вступал в споры с моим божеством. Боги всегда правы. Я объяснился в любви моей с истинным красноречием; мне не отвечали еще ни да, ни нет; но я видел, что страсть моя не была неприятна, что ее взрыва ожидали давно и слушали мои длинные объяснения не прерывая. Медора позволяла мне становиться на колени и целовать ее руки. Словом, я ожидаю решения и надеюсь! Молите со мною Бога, чтобы эта женитьба не понравилась леди Гэрриет, потому что, если она согласится, Медора не будет уже иметь предлога желать тайного брака, и союз со мной потеряет для нее всю прелесть; она желает этого только по духу противоречия; для ее разочарованного воображения нужна борьба: если нет борьбы, она умирает со скуки, и мне часто приходит мысль сказать ей, что я не люблю ее и не хочу ней жениться. Если бы у меня достало на это храбрости, я убежден, она уверила бы себя самое, что она от меня без ума, и вышла бы за меня, чтобы взбесить меня.
Это предположение Брюмьера было так основательно, что я было подумал то же посоветовать ему, руководствуясь своим собственным опытом. Нет сомнения, что Медора так упорно желала быть моей женой только по причине моего к ней равнодушия. Но по своему простодушию я не мог учить моего приятеля притворству, напротив, старался убедить его, что в подобных обстоятельствах, приводимых случаем или прихотью, брак его с Медорой сделал бы его несчастным и несколько унизил бы его; но это невозможно было растолковать ему. Он видел в этой женитьбе победу трудную и редкую, борьбу гордости и хитрости, случай, который принесет честь его ловкости в любовных делах и его настойчивости.
— Вы увидите, — говорил он, — что я малый не промах и что осуществление мечты моей, огромное состояние и очаровательная жена будут наградой за мою веру в счастливую звезду мою и доверие к самому себе. Сам не плошай, так и Бог поможет.
— Хорошо, хорошо! Я допускаю, что вы преуспеете, что вы, наконец, будете обладать и этой дивной женщиной, и этим дивным приданым. Что же после? Если вас будут ненавидеть, обманывать?
— Этого уж я вовсе не боюсь! Во-первых, потому, что она холодна и горда; во — вторых, ведь и я не пошлый дурак и сумею заставить любить себя.
— Оставь его в покое, — сказала мне Даниелла, когда мы остались одни, — он не любит ее, он хочет только разбогатеть. А она просто смеется над ним, как и над другими. Разве Брюмьер такой человек, чтобы нравиться Медоре? Он не знатен, не умеет ездить верхом, ничем не славится, ну, словом, ничего у него нет такого, что могло бы вскружить голову Медоре.
— Это правда, но Медора девушка уж очень и очень зрелая, быть может, в ней заговорила чувственность. Он молодец собой, Она ищет раба, а Брюмьер готов играть эту роль, пока ей будет угодно; он не глуп, не без таланта, в нем много самоуверенности…
— Ну, так с Богом, пускай идет за него! Тебе что за дело?
Я видел, что ревность Даниеллы еще не совсем прошла и может снова пробудиться при малейшем подозрении. Я успокоил ее уверением, что забочусь о Брюмьере, а не о Медоре.
