находить решения проблем. В прошлом я бывал в трудных ситуациях, в которых мозг у меня буквально раскалывался на кусочки, но я всегда находил решение. А на этот раз… я не могу его найти, — он опустил руку. — Если кто-то здесь и имеет право сдаться и уйти из жизни добровольно, так это я, — молодой человек устало опустил взгляд. — Я послужил причиной самым худшим вещам, которым не должен был позволить случиться, и я бессилен это изменить. Единственное, что я могу сделать, это подождать еще минуту, час и день, надеясь, что какой-то выход все же придет мне в голову, и я смогу спасти своих друзей. Поэтому… если хотите убить себя, вы можете найти способ, но это лишь докажет, насколько вы ошибались во всем, — он сделал паузу, позволяя собеседнику осмыслить сказанное. — Возродите свою гордость из пепла, сэр. Продержитесь еще какое-то время.
— Мне все равно дадут всего лишь день.
— Думаю, множество людей, которых ожидало повешение после вашего приговора, смотрело на свой оставшийся день так, чтобы вытянуть из него все самое лучшее. Даже профессор верит, что вы человек крутого нрава и не опуститесь до такого малодушного поступка, как самоубийство. Иначе он не позволил бы вам покинуть дом.
— Ваша правда, — тихо ответил судья. Он огляделся вокруг, окинув взглядом маленькие дома, и в этот момент Мэтью истинно мог прочесть мысли этого человека: он видел, что его разум — пусть и горящий и занятый переносимой болью от ранения — начал работать над проблемой. Альбион не мог сойти со сцены так просто. — Сегодня днем я прогуливался вдоль стены, — проговорил Арчер задумчиво. — Я увидел очень хорошо охраняемые главные ворота, а также задние ворота над утесами. Обрывы там коварные, но я заметил, что дорога оттуда тянется на четверть мили вниз, к защищенной гавани. Две рыбацкие лодки и еще одно судно причалило туда. Как вы думаете, есть шанс взорвать ворота и добраться до лодок?
— Мне необходимо взглянуть, — ответил Мэтью, хотя уже и представил, насколько это будет трудно. Даже если бы сами лодки не охраняли… запертые ворота… охранники, патрулирующие стены, вооруженные мушкетами. А прутья выглядели слишком мощными — даже мощнее тех, которые мог согнуть Черный Дикарь. Но даже если каким-то чудом Арчеру удалось бы добиться успеха в столь сомнительном мероприятии, Мэтью никогда бы не бросил Хадсона и Берри, чтобы спасти свою собственную шкуру. Он не уйдет без них, пусть даже ему просто предложат спокойно выйти через открытые ворота.
Арчер глубоко вздохнул. Он некоторое время стоял, опустив взгляд себе под ноги, затем поднял глаза и произнес:
— Мэтью, я скажу вам ту же самую вещь, что сказал моей Хелен: я искренне и глубоко сожалею и смиренно приношу извинения.
— Это и придется делать, я полагаю, — нахмурился Мэтью. — Вы извинялись перед своей женой… за что? За несчастный случай?
— Нет. За то, что дал ей слишком большую дозу опиума в последнюю ночь. Я не мог видеть ее страдания ни днем дольше. Врачи сказали, что неизвестно, сколько она продержится, — лицо Арчера вновь превратилось в сдержанную маску, которая была настолько тесной, что свободы в ней не было ни на дюйм. — Стивен не знает, что я… завершил ее страдания. Теперь вы понимаете, — невесело усмехнулся он. — Я действительно убийца.
Мэтью при этом видел перед собой не убийцу, а человека, на чью долю выпали тяжелые испытания, сделавшие его узником клетки из его собственных костей.
Словно в такт этой мысли, глаза Арчера будто бы отдалились, сев глубже в глазницах, как если бы он отчаянно пытался спрятаться хоть где-то от этой мрачной действительности. Когда он снова заговорил, в его голосе шуршал грубый гравий боли.
— Я, пожалуй, пойду. Доброй вам ночи.
— Доброй ночи, — отозвался Мэтью, но остался на своем месте, провожая взглядом удаляющегося по ночной улице Арчера с маской Альбиона в руках. Пока он не свернул влево, молодой человек не переставал смотреть ему вслед.
В своем доме на Лайонфиш-Стрит Мэтью не смог уснуть — словно Королева Фей Спенсера бросила ему в нос свою волшебную пыль и лишила сна. Он сидел в кресле в комнате и нервно перебирал пальцами, в то время как в его воспаленном сознании кочевали из стороны в сторону, скача, как дикие животные, мысли.
Возможно, миновал час? Или уже два проползло мимо? Свеча в фонаре почти догорела. Мэтью не имел возможности зажечь новый, а в оставшемся тусклом свете он не сумел бы разглядеть циферблат карманных часов. Да и слежка за тягучими, как патока, минутами, была для него пыткой. Мысли его занимала Берри, живущая в мире своих мирных фантазий, пока наркотик медленно превращал ее разум в кашу… и Хадсон… Великий человек, который был обращен в запуганного зверя, прячущегося в темноте от кошмаров, которые его преследовали ежеминутно.
Господи, это уже слишком!
Он сидел в темноте, при свете луны, что лился окна — сейчас это был его единственный компаньон.
Ему хотелось пойти к Берри, обнять ее, поцеловать и сказать ей, что все будет в порядке, но это было бы самой наглой ложью на свете. И ведь, посмотрев на него, она снова увидит Эштона Мак-Кеггерса… или какой-то другой фантом, который нарисует ей ее отравленное воображение.
А в конце ее развитие деградирует до уровня младенца в колыбели, и я могу позволять вам качать эту колыбель время от времени.
Это был отвратительно. Он предпочел бы рухнуть перед Фэллом на колени, поставить голову под его топор и позволить медленными ударами тупого лезвия убивать его, лишь бы не наблюдать эту медленную смерть Берри Григсби!
Она для вас потеряна навсегда, потому что даже если ей прекратят давать это вещество тотчас же — чего не произойдет — она не сможет выздороветь без постоянного и тщательного применения противоядия.
Противоядие. Его рецепт должен
