— Ладно, — сказала я, — если соберусь к нему — позвоню.
7
«А ведь он прав, подумала я, повесив трубку. В чем он провинился передо мной? Тем, что врал? А может, он так ощущал свою жизнь в перспективе? А к свалке и сам от носился как к временному отклонению от основной линии. Он же не зря говорил мне тогда, что не имеет права на мне жениться, пока не закончит важную работу… Все так и было. Кто отважится сказать, что работа, которая в день приносит столько, сколько академик зарабатывает в месяц, неважная? Он же оберегал меня! Страшно представить, что было бы, если б мы поженились! Ведь его осудили с конфискацией имущества. А это значит, что судебный исполнитель и дедушкино кресло забрал бы, и библиотеку…
И секретной эта работа была на самом деле. Дважды секретной! Он был вынужден скрывать ее и от своих знакомых и от органов одновременно.
В чем его еще можно упрекнуть? В том, что не сказал правду сразу? Представляю, знакомит нас Лека и говорит: „А это заведующий Зюзинской свалкой…“
В конечном счете, если человек доходит до своей цели, значит, дорога была выбрана правильно… И потом, даже та кое суровое государство, как наше, амнистировало всех осужденных за экономические преступления. К тому же с сегодняшней точки зрения это и не преступления вовсе… Сегодня у нас до семидесяти процентов экономики является теневой, а остальные тридцать процентов виновны в злостном укрывательстве доходов… И вообще, даже настоящих преступников не осуждают через двадцать лет после преступления, а с тех пор прошло почти тридцать…»
Я решила, что должна его простить. И тут же в душу закралось сомнение. А если это все-таки не он написал письмо?
— Есть только один способ это проверить! — сказала я вслух. — Позвонить ему. Если он живет там же, в Серебряном бору, значит, все сходится. Ведь в письме говорится о месте нашей первой встречи. Ведь не имеет же он в виду Большой театр.
Я сняла трубку. Номер его коммутатора я помнила до сих пор: 199–33–11. Он сам научил меня его не забывать, сказав, что если вспоминать его с конца, то нужно два раза по множить на три, а с начала — два раза разделить. А запомнить добавочный было еще проще. 941 — год начала войны без тысячи…
В глубине души я на сто процентов была уверена, что у меня ничего не получится: то ли у него телефон сменился, то ли будет занято, то ли его не окажется дома… Иначе прежде чем звонить я подумала бы, а что я ему скажу?..
На коммутаторе теперь вместо мрачного мужчины отвечала приветливая девушка.
— Соединяю, — лучезарно пропела она.
На даче трубку сняли так быстро, будто сидели у аппарата. Мне ответил тяжелый густой баритон:
— Я слушаю.
— Здравствуйте… — сказала я, еще сама не зная, что говорить дальше.
— Здравствуй, Маша… — сказал он, — почему так долго не звонила?
Я опешила.
— А как ты меня узнал? — не нашла ничего лучше сказать я.
— По этому телефону можешь позвонить только ты…
— Почему? — не удержалась я от дурацкого вопроса.
— Этот номер мне удалось вернуть только полгода назад, и я больше никому его не давал… Ты не сердишься на меня за мое письмо?
— Почему я должна сердиться?
— Оно слишком эмоционально… Прости, я был немножко не в себе, когда его писал…
— Ты хотел бы в нем что-то исправить?
— Нет, нет, что ты?! — испугался он. — По смыслу — ни строчки… Просто оно могло бы быть чуть менее романтичным… Мне было очень трудно решиться написать тебе…
— Женщину не может огорчить избыток романтики… Скорее наоборот. Ты женат?
— Нет. И не был. Разве это не ясно из письма?
— Всякое может быть…
— Ты не хочешь ко мне приехать? — осторожно спросил он.
— Когда?
— Прямо сейчас… — торопливо ответил он.
Я посмотрела на часы. Было около одиннадцати.
Мне было очень понятно его состояние. Он боялся обо рвать ту тоненькую ниточку, даже не ниточку, а невесомую осеннюю паутинку, вновь протянувшуюся между нами с этим звонком, которого он ждал почти месяц. Не объяснять же ему, в самом деле, почему я так долго его искала…
— Хорошо, — сказала я… — Только объясни, как проехать, а то боюсь, что в темноте я тебя не найду…
— Тебе не придется искать. За тобой приедет машина.
— Тогда записывай мой адрес…
— Разве ты не дома?
— Я в офисе, а дома у меня ремонт…
8
Ровно через полчаса за мной на роскошном лимузине приехал Василий. Увидев его, я, не вполне осознавая, что делаю, бросилась к нему, как к родному, и расцеловала.
То, что шофером у него, как и прежде, был Василий, сказало мне об Игоре, о его характере очень много… Больше, чем он сам мог бы рассказать о себе.
Василий почти совсем не изменился. Только морщины на лице стали глубже и резче, а на голове появилась лысина, которую он стыдливо прикрывал зачесом от уха.
Я ему сказала, что годы на него не действуют.
— Последние тридцать лет я держу вес 83 килограмма, — в ответ на мои комплименты с гордостью сказал он. — Прав да, в тюрьме сперва похудел на пять килограммов, но потом в лагере, когда все наладилось, набрал норму…
— Я этим похвастаться не могу, — сказала я.
Вскоре мы свернули в дачный массив, и я стала узнавать места. К даче теперь вела прекрасно асфальтированная дорога, которую тепло-охристым светом заливали часто стоящие фонари.
Едва машина приблизилась к высокому деревянному за бору, как створки массивных железных ворот стали беззвучно разъезжаться… Не снижая скорости, мы подъехали к даче, и в ту же секунду на крыльцо вышел Игорь.
Я не могу описать чувства, охватившие меня в тот момент. Если при встрече с Василием я, не задумываясь, бросилась к нему на шею, то тут замерла, не доходя до Игоря, и мы долго стояли, молча глядя в глаза друг другу и не решаясь ни на слово, ни на жест…
Мне показалось, что Игорь стал еще выше и сухощавее. Сеть мелких морщинок, невидимых по телевизору, при верхнем свете уличного фонаря обозначилась резче. Глубже стали впадины на щеках…
В конце концов я сделала шаг к нему навстречу и протянула руку.
— Может быть, ты предложишь даме чашку чая? — Сказала я.
Он пожал мою руку. Его ладонь была лихорадочно горяча.
Внутри дача была совершенно другой. От прежней обстановки не осталось ничего, кроме камина. Дорогая, невероятно удобная и мягкая мебель была обтянута тончайшей кожей цвета слегка топленых сливок, почти белой. Каминная решетка, набор каминных приспособлений раньше, сколько я помню, был из черного кованого металла, теперь все это сверкало хромом и имело самые современные, изысканные формы.
