Здесь было заменено все — рамы, полы, потолки, отделка стен, мебель, не говоря уже о радиоаппаратуре. Она была какая-то невиданная и своими непривычными очертаниями напоминала оборудование космического корабля из фантастического фильма. Она наполняла тишайшими и сладчайшими звуками Моцарта всю огромную гостиную до самых дальних уголков. Создавалось впечатление, что ты купаешься в музыке, которая при этом дает возможность разговаривать не повышая голоса…
В ответ на мои восторженные охи и ахи Игорь сдержанно кивал. Очевидно, он ждал от меня других реакций, других слов.
— Хочешь посмотреть второй этаж? — спросил он.
— Неужели и коллекция сохранилась? — удивилась я.
— Не вся. Только самое для меня дорогое…
Его кабинет тоже преобразился до неузнаваемости. Вся мебель была современная, но, как и прежняя, из мореного дуба, а вдоль светлых, почти белых стен какой-то невероятной прямизны и ровности стояли на тонких блестящих ножках стеклянные саркофаги, в которых покоились на специальных подставках предметы из его коллекции, подсвеченные невидимыми светильниками. На самом видном месте матово светилась знаменитая «гурда».
Кабинет от этого был чрезвычайно похож на дорогой европейский музей.
— А где же книги? — вырвалось у меня.
— Здесь, — улыбнулся Игорь и нажал на стене какую-то невидимую кнопочку.
Стена за письменным столом неторопливо разъехалась и обнажила книжные стеллажи, плотно заставленные книгами. Игорь нажал еще какую-то кнопку, и книжные полки, совершив какой-то замысловатый пируэт, утонули в глубине, уступив место другим полкам с другими книгами. Еще нажатие кнопки, еще один пируэт — и следующие полки заменили место предыдущих.
— И сколько раз их можно менять? — слегка обалдело спросила я.
— Пять раз. Тебе нравится?
— По-моему, слишком функционально… Честно говоря, старый кабинет мне нравился больше… Правда, я была тогда чуточку моложе… Может быть, все дело в этом? Ведь, как сказал однажды известный писатель Николай Климонтович, «единственно неизменный критерий в нашей жизни — наша молодость…»
— Мне тоже старый нравился больше, — улыбнулся он. — Но дизайнер меня переубедил. Он сказал, что я буду принимать в нем не только старых друзей, связанных с прежней обстановкой воспоминаниями…
Он нажатием кнопки убрал стеллажи и сдвинул половинки стены на место.
— И потом, когда дачу перестраивали, я даже не мечтал, что ты когда-нибудь увидишь ее снова…
— Что же изменилось с тех пор? — спросила я, пристально посмотрев на него.
— От отчаяния я сделался храбрым… — ответил он, не отводя взгляда. — Ты простила меня?
— Да, — твердо сказала я. — Вернее, я поняла, что ты невиновен и тебя не за что прощать…
— Когда это произошло?
— Сегодня…
— Ты видела меня по телевизору?
— Да, но не в этом дело… Просто я раньше думала… — Я замялась, решая, сказать или нет… Решила сказать. — Просто я не думала о тебе как о живом. Мне сказали, что ты умер.
— Так оно и было… — ответил он. — Давай спустимся…
— И растопим камин, и ты расскажешь мне все… Все, что сочтешь нужным… Ведь ты, как это следует из письма, знаешь обо мне много, а я, как и раньше, не знаю о тебе ничего…
Он бросил на меня короткий изучающий взгляд.
— Нет-нет, — сказала я, — это совсем не упрек… И потом, никогда еще ореол тайны не портил мужчину в глазах женщины…
9
Мы спустились в гостиную. Он растопил камин. Я при готовила изысканный зеленый жасминовый чай. Он было попытался угостить меня коллекционным коньяком, ужином, но мне действительно ничего, кроме чая, не хотелось. В последнее время у меня было столько приемов, презентаций, деловых ланчей, обедов и ужинов, что о еде и алкоголе даже думать было тяжело. А Игорю, как я понимаю, было совсем не до еды…
Погасив хлопком ладоней свет, Игорь подкатил стеклянный сервировочный столик на изящных стеклянных же колесиках к самому камину и придвинул к нему кресла.
Разливая чай в прозрачные и невесомые от тонкости фарфора китайские пиалы, он сказал:
— Конечно, я должен быть благодарен этому письму, по тому что именно оно привело тебя сюда… — Я не стала его переубеждать. — Но я им недоволен…
— Почему?
— Я в нем не сказал самого главного… Того, что всем этим, — он обвел рукой гостиную, — и своей жизнью я обязан тебе…
— Не надо меня романтизировать, а то потом ты начнешь стесняться своих слов, так же, как и письма…
— Никакой романтики, голые факты… Когда ты появилась у меня там… — Он все же не решился назвать свалку свалкой. — Василий тут же после вашего отъезда кратчайшим путем полетел сюда, на дачу… Пока вы нас там искали, добирались обратно, он успел вывезти отсюда всю коллекцию, деньги и ценности… Когда сюда явились с Петровки, здесь уже ничего не было… Ты предупредила меня, и именно это впоследствии спасло мне жизнь…
— Каким образом? — удивилась я.
— Они так ничего и не нашли… И не могли ничего от меня узнать, потому что я до сих пор не знаю, где Василий прятал все это…
— А если бы с ним что-то случилось?
— Я задавал ему этот вопрос. Он мне объяснил, что меня нашли бы и вернули все спрятанное… Он специально не говорил мне, где спрятал, чтобы я не мог расколоться под пытками, в бессознательном состоянии…
— Но ведь его тоже могли пытать, — сказала я.
— Его и пытали. Но в себе он был уверен. Он всегда считал, что хороший человек — это не обязательно сильный человек. Точно так же, как сильный человек может быть большим негодяем…
Убедившись, что наскоком они от нас ничего не добьются, ребята из ОБХСС рассудили так: кто-то же посылки им будет слать, а от посылок, на которые требуются немалые деньги, можно будет проследить до самой кубышки. Короче говоря, они не теряли надежды найти наши деньги и ценности. Но больше всего их интересовала наша коллекция…
— Почему?
— Если взять, к примеру, мою «гурду», заменить ее на обыкновенную полицейскую «селедку», а в протоколе (или в акте) изъятия, написать: «сабля с ножнами, XIX век», то так оно и будет… Любой из моих серебряных баташевских самоваров тоже можно было записать как самовар белого металла, прошлого века, каких в любом комиссионном целые полки. Не говоря уже о камнях, украшениях… Они прекрасно понимали, что если им удастся выйти на хранителя нашей коллекции, то он скорее всего не будет возникать и настаивать на немедленной экспертизе… Таким образом, все коллекционные, особенно ценные вещи можно заменить похожим ширпотребом… И разница в стоимости будет в сотни, если не в тысячи раз… Поэтому я им нужен был живой. И когда у меня в тюремной больнице произошло прободение язвы двенадцатиперстной кишки, начался перитонит, и я уже был одной ногой на том свете, то они вызвали ко мне хирурга, который в это время гулял на свадьбе…
