уже снялись… Вихрова нашли убитым. А Сухорукова нету нигде… «Урал» сгорел. Я в рапорте всё написал, товарищ полковник. Сухоруков как в воду канул.
— Может, с испугу дёру куда дал? Заблудился? — спросил майор Чумакин; он тоже слушал доклад взводного Власенко.
— Если б где-то заблудился, хорошо б… Вряд ли. Он тертый парень. Боюсь, «чехи» сцапали. — Взводный виновато опустил голову. — Словом, товарищ полковник, потери составили: рядовой Вихров убит, двое рядовых Семенов и Манкевич тяжело ранены, сержант Сухоруков пропал без вести.
— Ему когда на дембель идти? — спросил Павел.
— Через месяц. В мае, товарищ полковник.
С того доклада взводного Власенко минуло почти полгода. Теперь к судьбе сержанта Сухорукова из списка пропавших без вести Павлу Ворончихину вновь пришлось обратиться. К нему, в чеченскую боевую непогодь, пробилась мать сержанта, сухонькая, белесая женщина, с мелкими чертами лица, Раиса Федоровна.
В командирской палатке негромко гудела буржуйка. Слышалось также, как по брезентовой крыше шебуршит хилый косой дождь, качаемый порывами ветра. Лампочка от движка горела сбивчиво, неровно, или просто в этот сырой осенний сумрак все гляделось дрожливо-зыбким и неверным. Полуосвещенная, Раиса Федоровна сидела боком к Павлу на табуретке, в сером свитере и черных джинсах, сложив руки между колен.
— Я б поняла еще, если б убили… Погиб. Похоронила б возле мужа. А тут… Как же я буду в успокоенности жить? Я в Ростове, в судмедэкспертизе, бывала. Нагляделась на трупов… На всю жизнь ужасу хватит. Нет там моего Виктора. У него родимое пятно на шее… Живой он, если в плен попал… Я тут местных чеченок просила, чтоб меня с боевиками свели. Они боятся… Говорят, у военных с ними связи. Пленными меняются. Выкупают… Я вот трех овец продала, корову… — Она подняла глаза на Павла — взгляд просительный, прямодушный. — Мужа у меня нету. Погиб на лесосеке. Витя тогда еще во втором классе учился. Я ему сказала: теперь ты, Витя, — за сына и за отца. Он всё делал. Сестренку младшую Наташку любил, защищал… Как же его оттуда вытащить, товарищ командир? Пусть бы за деньги. Я с нашим председателем колхоза поговорила, он обещал, если вдруг деньги потребуются. Не большие, конечно. Откуда у деревенских деньги? Сестра у меня в городе живет, в Вятске, у нее еще займу…
— Мы пока не знаем, где он, — сказал Павел. — Деньги здесь не все решают. Чеченцы… Вернее, те, кто бандиты, по особым правилам живут. Деньги интересны тем, кто собирается жить дальше. А тем, кто со смертью играет, деньги — не главное.
— Что же для них главное?
— Для кого-то — вера в Аллаха. Борьба с неверными, будущий рай. Для других — власть… Власть пьянит. Хочется побыть маленьким царьком. Только вот слуг на всех не хватает… Поезжайте, Раиса Федоровна, домой. Если что-то проклюнется, вам сообщим. Или бандиты сами сообщат. Тогда и начнем действовать, — подытожил Павел.
— Я это уже слышала, — тихо возразила Раиса Федоровна. Она достала платок, стерла слезы. Вздохнула, — видать, в очередной раз собралась с духом, напряглась, с собачьей преданностью потянулась к Павлу, сидящему через стол напротив: — Помогите мне… Вы же можете, товарищ командир. Про вас местные говорят, что вы тут человек влиятельный… Поговорите с чеченцами, с бандитами ихними. Они же вас знают, и вы их, наверно, знаете.
Очередной порыв ветра снес дождевой кап в сторону. Брезентовая крыша сыро, тяжело колыхнулась. Показалось, что печка загудела громче. В палатке стало жарче, или душнее.
Сержант Сухоруков в конце концов отыскался. Не среди обезображенных, замороженных в вагонах-рефрижераторах трупов, не среди обмененных на боевиков военнопленных, не среди выкупленных пленников и рабов, — сержант Сухоруков вернулся в полк сам — в наручниках, в сопровождении прапорщика из комендатуры.
— Товарищ полковник, он к вам рвался. Дайте, говорит, мне с командиром полка встретиться. Говорит, какое-то спецзадание выполнял. Мы его под Шатоем взяли.
— Не взяли! Я сам сдался! — шепеляво и зло процедил Сухоруков.
Он был не похож на себя. Косматый, обросший желто-рыжей грязной бородой, одет в чужую, черную военную униформу. Исхудалый, скуластый, озверелый, верхние передние зубы выбиты.
— Товарищ полковник, я с вами хочу один поговорить, — сказал Сухоруков.
— Снимите с него наручники, — приказал Павел Ворончихин прапорщику, прибывшему с «перебежчиком». — Оставьте нас одних… Садись, Сухоруков!
Сухоруков сел на табуретку, — сел, сгорбился, сложил руки лодочкой, зажал между колен. Павел вспомнил, как сидела на этом же месте его мать… Минуло месяца два, два с половиной.
— Хочу вам признаться. Токо вам. Больше никому… Они меня утащили. Тогда. Ну, когда на машину напали. Там еще Вихров на моих глазах погиб. Меня контузило. Я только у них, в плену, очухался… Возили меня все куда-то, ямы, подвалы. Допросы делали. Мешок на голову надевали, чтоб ничего не видел. Ну, потом в горы куда-то привезли… Нас там семеро пленных было… Военных — двое. Я и парень один. Рядовой с мотострелков. Из-под Рязани родом… Остальные гражданские. Даже иностранец. Швед, что ли… Избивали, голодом мучили. Потом нам с тем солдатом устроили бой меж нами. Насмерть. Ну, вроде гладиаторы мы. Тот выживет, кто победит… Его Андрюхой звали. Перед боем он мне сказал: ты меня не жалей. Убивай, говорит. Чтоб не терпеть издевательств… Выживешь если, семье моей помоги. У него отец инвалид… — Сухоруков вздохнул, усмехнулся, зло скривясь: — Я должен был его убить. Потом его семье помогать… В этой Чечне все с ума свихнулись. Боевики эти, твари, и все остальные… Ну, начался бой. На ножах. Короткие такие ножи… Они загон сделали из жердей, как для скота. Ну, окружили нас, с автоматами, смотрят, смеются. — Сухоруков замолчал.
— Ты убил его? — спросил Павел Ворончихин. Он уже был наслышан, что боевики среди русских пленных устраивают гладиаторские поединки.
— Ну да… Мне ничего не оставалось. — Сухоруков затравленно взглянул на Павла Ворончихина, снова опустил голову. Казалось, крепче сжал меж колен ладони. — Ну, если бы не я, тогда он бы. Другого-то выбора нету. В общем, считайте, как хотите. Я убил его… Но я себе поклялся, навсегда клятву дал: за Андрюху этого я им отомщу. За себя отомщу и за него. Я был в плену двадцать недель… Пока за мной двадцать трупов чеченов не будет, я не успокоюсь. Десять за меня, десять — за Андрюху. Везде их буду душить! Детей их, баб ихних… Черные звери у меня еще поплачут. Кровавыми слезами поплачут… Знали бы вы, как они издеваются…
— Что было дальше? Почему ты в американской военной форме?
— Ну, после боя этого, они… боевики эти… Ахмат там
