— Разве для вас не очевидно, что мы уже проиграли?
— Я так не думаю.
— А вы упрямец. Впрочем, вы человек действия. Помню-помню, как вы усердствовали, чтобы поймать контрабандиста… Хотя для нас уже тогда было ясно, что ничего у вас не выйдет. Во всяком случае, силами небольшого отряда. Не ваша вина, полковник, что наш противник оказался так силен и коварен. Знаете, почему я хочу уйти из жизни сегодня? Дальше ничего интересного уже не будет. Взгляните на эти лица внизу. Всегда неприятно наблюдать агонию, как отдельного человека, так и всего человечества. Хотите совет? Когда меня не станет, отдайте им здание. Вы здесь будете за главного. Вы же старший по званию. Вам подчиняются солдаты.
— Мы будем драться до последнего! — твердо сказал Жигалин.
— И умрете от жажды? Не работает даже канализация. Борьба закончена. Как вы не понимаете? А впрочем, как знать. — Премьер-министр поднялся, тяжело оперся на трость и сделался вдруг очень старым и усталым. — Мне пора, полковник, прощайте…
— Подумайте еще раз, — попытался удержать его от фатального шага Жигалин.
— Не мешайте мне, молодой человек, — резко проговорил премьер-министр. — Это будет очень благородно с вашей стороны — дать мне уйти спокойно…
После ухода премьер-министра Жигалин долго сидел в кресле, размышляя. Потом ему показалось, что он услышал выстрел. Слух не обманул полковника. Камского он нашел на полу, в его кабинете. Удивительно, но даже после смерти голубые глаза сохранили ясность.
«Теперь почти не встретишь таких глаз», — подумал Жигалин. Ему мучительно захотелось выпить, и он вспомнил, что видел в шкафу в зале заседаний бутылку водки.
— Сначала сделаем дело, потом выпьем, — пробормотал полковник.
Он спустился на пару этажей по темной лестнице. В здании царили хаос и паника. Военных насчитывалось человек тридцать-сорок. Их удалось собрать далеко не сразу. Жигалин сообщил, что премьер-министр застрелился, убедился, что они готовы подчиняться его командам, и отдал приказ стрелять по толпе, благо оружия имелось в избытке. Согласились далеко не все, кое-кто проявил неповиновение.
— Дело ваше, — пожал плечами Жигалин. — Трибунала не будет. Но лично я буду защищать здание до последнего. Что нам еще остается?
Он первым взялся за автомат, выбил окно и принялся палить по безмолвной толпе.
К нему присоединились другие.
В ответ не прозвучало ни единого выстрела. Людей даже не удалось разогнать. Они просто вскрикивали едва слышно и падали под пулями. Настоящее кровавое побоище. Без всякой цели и смысла…
Гоба видно не было. Как только началась стрельба, он в очередной раз исчез.
Взамен убитых осаждающих подходили новые, шли плотными рядами по бездыханным телам, оскальзывались на лужах темной крови. Одного из них Жигалин с содроганием узнал. Калач. Мгновение, и точным выстрелом бывшему бойцу снесло полголовы.
Через пару часов здание конгресса оказалось завалено трупами. У некоторых особенно впечатлительных началась истерика.
— Не останавливаться! — орал Жигалин. — Огонь! Огонь! Огонь!
Стреляли из ружей, пулеметов, пистолетов и гранатометов до поздней ночи, пока не израсходовали все боеприпасы. Метали гранаты — осколочные и со слезоточивым газом.
Кольцо осаждающих оставалось таким же плотным, как и днем.
После полуночи выстрелы стихли. Над площадью повисла оглушительная тишина. Все фонари были разбиты. В свете Луны виднелись почти неподвижные силуэты людей, стоящих на мертвецах.
Жигалин чувствовал себя убийцей. Походкой смертельно усталого человека он поднялся в зал заседаний, достал из шкафа бутылку водки, налил стакан до краев и опрокинул в себя.
«Камской прав, — думал он. — Гобы уже победили. Контрабандист? Как бы не так. Диверсант вражеской армии. Только взорвал он не штаб противника, а все человечество. Что мешает этому существу перенестись в здание конгресса, перебить всех защитников цивилизации? Но зачем ему это? Нет. Он никого не убивает, но действует хладнокровно и методично, не проявляя при этом и тени агрессии. Напротив, он делает вид, что олицетворяет добро и любовь. Любовь и сострадание — вот что отнимает у человека жизнь, само право на существование».
Жигалин ужаснулся. В этих измышлениях было нечто извращенное. После второго стакана родилась крамольная мысль: «Может, этот гоб — не такое уж и зло? Может быть, зло — это я?» Рано или поздно придется открыть дверь. И принять любовь и сострадание такими, какие они есть. «Мы и есть зло, — понял Жигалин, — человечество. Каждый из нас. И все мы в целом».
На полу он заметил лежащие россыпью лиловые таблетки. Ничего удивительного. Бутанадиол был повсюду. Жигалин подобрал одну и, думая о любимой жене, которой давно уже нет рядом, положил бутанадиол на язык.
«Самоубийство можно совершить разными способами, — пронеслось в голове, — некоторые предпочитают убивать себя медленно».
Кречмар передавал сигнал: «Любовь пришла к людям. Любовь пришла…»
Теперь может явиться Божество во всем многообразии единого разума существ, по образу и подобию которых сотворен и он сам.
Кречмар физически ощутил ответ.
Трехпалая конечность дрогнула на сенсоре. Брюшко и грудь гоба с треском лопнули, выплескивая гемолимфу. Трубчатое сердце, продолжая сокращаться, вывалилось из разорванного тела. Жизнь миссионера закончилась.
* * *
Мелодия льется из окон второго этажа. Кто-то выставил на подоконник старый дисковый магнитофон.
В голове колыхнулись воспоминания и почти сразу исчезли, словно их никогда и не было. А существовала одна только иная реальность, расцвеченная дивными красками, насыщенная сладостными ощущениями. Он садится на бордюр, стараясь воскресить в памяти хоть что-то… Не получается. Прошлое сгинуло навсегда.
Через некоторое время мелодия смолкает. Появляются тени в темных балахонах. Между ними, суетливо оглядываясь, бежит, подгоняемый электрошокером, человек.
— Эй, — кричит он, — вы слышали? Скажите мне только одно, слышали?…
Георгий Жигалин поднимает на незнакомца пустой взгляд. Лишь на мгновение его охватывает удивление и что-то еще, похожее на сожаление о собственной слабости. Затем краски реальности смазываются, и он забывает о странных ощущениях. Приходит давно ожидаемая эйфория. Его опьяняет безграничная любовь, хочется рыдать от восторга и восславлять великое божество — гоба всего сущего.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
