вам, молодому, красивому и здоровому, что за радость ласкать ее увядшее холодное тело. У нее уже отходят крови, а она все еще хочет казаться юной девушкой – как смешно, как противно!
Я знаю, как нелегко вам выдержать ее капризы, перемены настроения, раздражительность и слезливость, вспыльчивость и грубость, непредсказуемые поступки и внезапную перемену настроения. Особенности ее возраста дополняются издержками вульгарного воспитания и непереносимого характера, отсутствием порядочности, бессердечностью и беспредельным себялюбием. Вы ангел, потому что лишь ангел смог бы вытерпеть эту омерзительную женщину, которую, впрочем, и женщиной назвать трудно.
О, я понимаю, что вами движут высокие мотивы: вы находитесь возле Елизаветы, желая приблизить час, когда Англия, наконец, избавится от нее! Я боюсь за вас: неужели Елизавета ни о чем не догадывается, неужели она всерьез полагает, что способна внушить любовь? Я успокаиваю себя тем, что она ослеплена гордыней и тщеславием; придворные лгуны постоянно убеждают Елизавету в неотразимости ее чар, но знала бы она, как над ней потешаются за глаза! А при дворах Европы нет более забавной темы для рассказа, чем пошлое жеманство молодящейся английской королевы.
Благороднейший сэр Роберт, мужайтесь, скоро все изменится, и я смогу лично выразить вам свою признательность.
Мария.
P.S. Ваше послание я порвала, выполнив обещание, которое было вам дано».
– Да, сэр Роберт, я правильно угадала ваши мысли, – сказала она, закончив письмо. – В глубине души, в самых дальних, потаенных ее уголках спрятаны ваша обида на Елизавету и желание избавиться от нее. Она ведь и вас унижает, ей нужно унижать других, чтобы ощутить свое превосходство; через унижение она утверждает себя. И уж, конечно, вам, здоровому молодому мужчине, не доставляет удовольствие ласкать женщину, которая по возрасту годится вам в бабушки.
А ты, сестрица, взяв в любовники двадцатилетнего юношу, неужели не понимала, что рано или поздно он тебя предаст? Ты поддалась чувству, и как женщина я пожалела бы тебя, если бы ты не была так жестока. Твоя поздняя любовь к Роберту – это тебе кара от Господа. Ты много лет мучила меня, а теперь будешь мучиться сама, терзаемая страхом, что тебя предадут, и невыносимо ясным пониманием того, что это неизбежно. Пусть же мое письмо добавит пламени в адский огонь, сжигающий твой ум и твое сердце.
Если я стану победительницей, если сяду на престол, письмо будет уничтожено. Я не буду мстить тебе, если ты будешь повержена или убита. Но если я проиграю, я позабочусь о том, чтобы это письмо обязательно попало в твои руки. Ты боишься предательства, ты боишься потерять свою последнюю любовь – так на тебе, получи! Да, ты будешь раздавлена и уничтожена, твоя жизнь закончится вместе с моей, но я обрету покой, а ты – страдания.
Взгляд Марии упал на распятие, висевшее на стене. Она пала перед ним на колени и, чувствуя, как внезапные рыдания сдавили ей горло, простонала:
– Господи всеблагой, спаситель и заступник наш! Я грешна и по заслугам несу кару, но, Господи, есть предел наказанию! Я больше не могу, великий Боже, я прошу милости. Если я не достойна прощения в этой жизни, то освободи меня от нее – я больше не могу, Господи! Ты, распятый на кресте и перенесший нечеловеческие муки, знаешь, как сладостно избавление от них. Господи, даруй мне вечный покой!
Мария заплакала; встав с колен, она продолжала ходить по комнате, затем села к столу и глубоко задумалась.
Вздохнув, она взяла лист бумаги с письмом к сэру Роберту, перечитала его, покачала головой, потом свернула в свиток, завязала большой яркой лентой и положила в шкатулку, где хранились другие ее письма, на самый верх, так чтобы его нельзя было не заметить.
На первом письме, к сэру Энтони, она аккуратно отрезала незаполненную часть листа, так что осталась лишь маленькая записка с текстом. Мария сложила ее в несколько раз, чтобы она была по размеру не больше ногтя, достала из ящика стола простую флягу, похожую на те, в которые солдаты обычно наливают воду или вино, сняла крышку и, поддев ножницами внутреннюю сторону, спрятала записку в крошечный тайник, находившийся здесь.
Затем Мария налила во флягу вина из кувшина, закрыла ее и позвала свою фрейлину.
– Ваше величество? – вошла в комнату Бесс.
– Меня спрашивал кто-нибудь?
– Да, мадам. Кристофер хотел вас видеть.
– Вот как? И что же ему надо?
– Он хотел предупредить вас, что прибыл гонец из Лондона.
– Зачем?
– Ах, ваше величество, я не знаю, как сказать… – Бесс с испугом смотрела на королеву.
– Что случилось? – впилась в нее глазами Мария.
– Гонец привез приказ о переводе вас в другой замок. Кристофер говорит, что вас велено содержать там почти как узницу.
– А, ну это уже не новость, – поморщилась Мария. – Это мне уже известно.
– Ваше величество, не сомневайтесь, я поеду с вами куда угодно, – взволнованно сказала Бесс. – Я никогда не покину вас.
– Да, я знаю, – рассеянно кивнула Мария. – Когда намечен переезд?
– Как можно быстрее. Мне сказал Кристофер, что так написано в приказе.
– Час пробил… – проговорила Мария, сжимая в руках флягу.
– Что, мадам?
– Ничего… Может ли Кристофер выполнить мое поручение?
– О, ваше величество! Конечно, может! – воскликнула Бесс. – Разве я не говорила вам? Он сделает все, о чем вы попросите.
– Час пробил. Позови Кристофера ко мне.
* * *
Сэр Эмиас производил обход замка. Он это делал каждый день после развода утреннего караула, но сегодня обход производился им с особой тщательностью. Сэр Эмиас прошелся по всем постам, проверил, вычищено ли оружие у солдат, не отсырел ли порох, есть ли запалы; расспросил, знают ли постовые свои обязанности, что будут делать они в случае непредвиденных обстоятельств; посмотрел, как они несут службу, правильно ли понимают свои задачи, нет ли в их действиях беспечности
