Он заметил, что его яростное стремительное нападение привлекло внимание разношёрстной компании людей: стражников, ополченцев и горожан, вооружённых кирками, граблями и бытовыми инструментами. Они присоединились к нему, одобрительно гомоня.
Краем глаза Феликс уловил красный блеск. Звучный боевой гномий клич донёсся до его ушей, и он заметил, как Готрек пробирается через толпу зверолюдов с высоко поднятым топором, неудержимый, как море. «А вот и более подходящий предводитель, чем я», — решил Феликс.
— За мной! — прокричал он и начал прорубать себе путь к Истребителю.
С нестройными радостными возгласами изготовившиеся к бою защитники последовали за ним.
Ульрика смотрела со стены вниз, выискивая цели. В них не было недостатка. Орда Хаоса шныряла по горящему городу, калеча и убивая всё, что подвернётся. Ульрика натянула тетиву до щеки, отпустила её и была вознаграждена зрелищем того, как стрела сразила крупного дикаря в медвежьей шкуре. Она автоматически достала другую стрелу, поставила её на тетиву и принялась выбирать очередную цель.
Ульрика не помнила, откуда у неё оказался лук. Возможно, она забрала его из рук раненного защитника. Важно не это. Важно то, что у неё есть оружие и она может убивать чудовищ, оскверняющих своим присутствием улицы Праага. И Ульрика намеревалась взять с них кровавую плату за такое святотатство.
Пока подготовленное годами тренировок тело действовало, в мыслях она гадала, где сейчас Феликс и чем занят Макс. Она даже была бы рада увидеть Готрека или Снорри, или кого ещё из истребителей. Они бы стали знакомыми ориентирами в этом сошедшем с ума мире. Ульрика никогда и близко не сталкивалась с подобным. Казалось, весь её мир и вся жизнь ужались до текущего момента, до этого места. Словно всё, что происходило ранее, было лишь сном. Нет будущего. Нет прошлого. Лишь этот безумный ад смерти и разрушения.
Странным оказалось то, что сие её не волновало. Необычно раскрепощающим и волнительным было не беспокоиться ни о чём, кроме текущего момента, не иметь иных забот, кроме сиюминутных. Сейчас она могла понять с предельной ясностью, почему некоторые мужчины любят сражения больше, чем вино, женщин, или любые иные удовольствия. Ульрику, как и каждого из находящихся рядом, от гибели отделяет лишь секунда, однако в своих руках она держит силу жизни и смерти, используя её всякий раз, как выпускает стрелу. Сие ощущение можно описать лишь как богоподобное.
«Возможно по этой причине некоторые из тех злобных людей внизу поклоняются Кхорну, — думала она. — Вероятно, в них зла не больше, чем во мне самой, они просто пристрастились к острым ощущениям смертельной битвы. Это, наверное, и есть приманка Бога Крови». Пока эти мысли проносились в её голове, Ульрика гадала, не являются ли они частью какого — нибудь необычного заклинания, наложенного на поле боя, дабы склонять смертных воинов на сторону Хаоса.
Она отбросила сию мысль. Сейчас это не имеет значения. У неё есть лук. Есть цели. Ей есть чем себя занять, пока бьётся сердце и видит глаз.
Арек как — то догадался, что снова пробился к главным улицам. Тела вокруг были тесно прижаты друг к другу. Он чуял запах пота, крови и гари. Стоя здесь, невозможно было догадаться, кто побеждает. В голосах зверолюдов и дикарей севера сквозила растерянность и паника. Это ничего не значит. Ареку слишком хорошо было известно, что бойцы в одной части поля боя реагируют иначе, чем в другой. Весьма вероятно, что в целом силы Хаоса контролируют город, даже если эта небольшая их часть попала в засаду и вырезается. Арек понимал, как можно это изменить.
— Ко мне! — заорал он. — Держаться! Победа будет за нами!
Таковы были уверенность и сила в его голосе, что сотни глаз уставились на него. Он увидел, как воины Хаоса воспряли духом и сражаются с обновлёнными силами. Внешность и репутация Арека были известны, и воины безгранично верили в его невероятную силу. Только лишь его присутствие снова заставило воинов почувствовать, что победа у них в руках.
Пока к окружающим возвращалось присутствие духа, сам Арек чувствовал, что теряет его. У него возникло ощущение, что события вышли из — под его контроля и обернулись против него. Досадно чувствовать, что его боги от него отвернулись. Он не совсем понимал, как и почему сие произошло, но чувствовал, что причина именно в этом. Арек пытался убедить себя, что это лишь ему кажется, но знал, что неправ. Его ощущение развития событий обострилось за столетия практики, и он понимал, что воспринимает сплетение и течение сражения иными, нечеловеческими чувствами.
Сам Арек не испытывал бы по этому поводу настоящего беспокойства, не присутствуй поблизости та ужасная враждебная сущность. Он знал, что его доспехи почти неуязвимы для оружия смертных, а его сила и выносливость таковы, что даже будь он и без доспехов, обычному воину против него не выстоять. Но было нечто тревожащее в той силе, которую он ощущал поблизости. Точно такое же ощущение возникло у него, когда он увидел того гнома на городских стенах. Давно забытое чувство начало исподволь пробираться в его разум. У Арека ушло несколько секунд, чтобы распознать это чувство.
То был страх.
Плечом к плечу Готрек и Феликс пробивались в самую гущу схватки. Убивая на своём пути, они бросались туда, где сражение разворачивалось ожесточённее всего. Где бы они ни появлялись, их присутствие вселяло мужество в защитников: объединяя их там, где наседал враг; побуждая к более яростным атакам там, где они держались уверенно. Где — то по ходу яростной рукопашной Феликс обнаружил, что к ним присоединились Бьорни и Снорри. Оба гнома выглядели так, словно поработали на скотобойне. Лица и руки были в крови. Туловища покрывала липкая грязь. Но, сражаясь, они улыбались и, убивая врагов, хохотали.
В яростной лихорадке боя оба, казалось, позабыли о погоне за героической смертью и настроились убить столько врагов, сколько получится. Почти также, как и появление Готрека, их вид пугал суеверных дикарей и, казалось, вызывал беспокойство даже у зверолюдов. Истребители ни перед чем не останавливались, ничего не боялись, не теряли присутствия духа перед противником, превосходящим размерами или числом. Их жажда убийства была неутолима. Они казались живым олицетворением своих древних богов, оживших, чтобы уничтожить давних врагов гномьей расы.
Феликс следовал за ними, испытывая ощущение, что движется по пятам за сокрушительным ураганом. Его прежняя ярость, вызванная гибелью Улли, сменилась холодной расчётливостью. Теперь он сражался скорее для того, чтобы остаться в живых и засвидетельствовать деяния Истребителя по уничтожению его врагов. Страх полностью оставил его мысли. Но не то чтобы он не хотел жить. Если бы Феликс задумался об этом, то мог сказать, что страх никуда не делся, но он настолько свыкся с ним, что считал это нормальным. Страх попросту сделался чем — то таким, что обостряло его разум и ускоряло рефлексы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
