Не успел пороховой дым рассеяться, как в поле зрения бегущих появились пятеро лесных воинов с натянутыми луками. Воздух одновременно пронзил свист сразу пяти стрел, ни одна из которых не пролетела мимо. Двое солдат упали замертво; двое замедлили бег, схватившись за раненые конечности; слегка покачнулся и лейтенант: наконечник пущенной в него стрелы скользнул по ободу шлема и, уйдя вниз, оторвал мочку левого уха.
У мушкетов много преимуществ перед луками, но есть один существенный недостаток: их слишком долго перезаряжать. Выстрел схитривших дикарей остался безнаказанным. Слишком рано разрядившие оружие герканцы не думали его перезаряжать, они со злостью побросали на землю неповинные в их глупости и недисциплинированности мушкеты и, выхватив мечи, ринулись на штурм недостроенного частокола.
Дикари же, как это ни странно, сохраняли удивительное спокойствие, хотя вверх по бревнам уже карабкался враг, превосходящий их в десять раз. Пятеро урвасов еще раз появились на стене и выстрелили в упор, после чего четверо из них благополучно скрылись. Один выстрел все-таки грянул, это лейтенант разрядил свой пистолет в целящегося в него из лука врага. Смертоносный свинец вонзился точно в центр лба дикаря и отбросил замешкавшегося стрелка со стены.
Понимая, что не смогут сдержать натиск штурмующих, урвасы поспешили к домам в надежде еще какое-то время продержаться на крышах и увести с собой в иной мир как можно больше солдат. Однако они просчитались, недооценили смекалку воинов-чужаков, хоть и обезумевших от ярости, но не настолько, чтобы действовать бездумно. Пока основная часть отряда штурмовала в лоб, то есть перелезала под обстрелом частокол, шестеро солдат зашли с тылу, проникнув в поселок через брешь в недостроенной стене. Они отрезали врагу путь к отступлению, и хоть служивым и досталось от топоров урвасов, но именно благодаря их находчивости бой и закончился так быстро. Толпа солдат, организованным строем назвать это скопище было никак нельзя, нахлынула сзади и смяла, более затоптала, нежели покарала мечом, малочисленную группку врагов. Всего несколько секунд массового безумства, и в лагере воцарилась гробовая тишина, слышно было лишь тяжелое дыхание запыхавшихся солдат.
– Вы, шестеро, осмотрите поселок, обшарьте каждый дом! – приказал лейтенант, очнувшись от какой-то пустоты и прострации, образовавшейся в голове. – Оружие подобрать, раненым оказать помощь, трупы зарыть… с почестями, но без салюта из мушкетов! Не до того сейчас! Ты, ты и ты, – ткнул пальцем офицер, не знавший по именам да и еще толком не запомнивший лица своих солдат. – Отрубите головы дикарям! Башки их в мешок, тела закопайте, но только не вместе с нашими… Ты, – обратился он к самому старшему и наверняка наиболее опытному из солдат, – сколько лет служишь?
– Двадцать три, ваш благородь! Еще с Дарвелесской кампании… – четко отрапортовал ветеран, мгновенно вытянувшись в струнку и взяв под козырек.
– Прекрасно, будешь пока сержантом в отряде! – После боя, прошедшего довольно успешно, у молодого офицера язык не поворачивался назвать свой отряд стадом. – Выставь дозорных: троих на стенах, двух на крыше шахты! И чтобы в оба смотрели, не расслаблялись! Кто знает, сколько еще дикарей по округе бродит?! Остальные пусть оружие в порядок приведут, и всем отдыхать! Через пару часов направь людей по домам, тащите с собой всю провизию, что найдете… – Отдав распоряжения, лейтенант собирался уйти и наконец-то заняться раненым ухом, но, вспомнив, что забыл самое важное, остановился. – И вот еще что… Отправь троих-четверых в шахту! Пусть проверят, не уцелел ли кто из поселенцев. Шанс невелик, но всякое может быть.
Передав ветерану, самовольно возведенному в чин сержанта, бразды правления, лейтенант отправился обрабатывать еще кровоточащую рану. Несмотря на то что стрела теперь уже мертвого урваса навеки испортила его красоту и городские красотки уже не будут считать его столь же привлекательным, как прежде, молодой офицер был в общем и целом доволен. Черная полоса в его жизни, казалось, закончилась, фортуна опять повернулась к нему надменным ликом. Юноша искренне радовался, что невзгоды уже позади, ведь он не знал, не мог даже догадываться, какое страшное проклятие нависло над ним и его людьми…
* * *
Привычка засыпать и просыпаться по утрам на чужих подушках оказалась весьма полезной в походных условиях. Как только лейтенант обработал рану и прилег на мягкую постель в покинутом доме какого-то поселенца, так его сразу же одолела приятная нега. Уставшие мышцы мгновенно расслабились, боль в подстреленном ухе утихла, веки отяжелели, а по телу растеклась приятная теплота. Он погрузился в сон, из которого его вывели неприятный голос, зловонное дыхание наевшейся чеснока да лука пасти и грубые, болезненные удары твердых костяшек по плечу.
– Ваш благородь, ваш благородь, просыпайтесь живее! Беда! Ваш благородь! – талдычил как дятел сержант, то тряся спящего офицера за плечо, то дерзко стукая командира по плечу.
– Пшел вон, свинья! – заорал офицер спросонок и, едва открыв глаза, тут же ударил замучившего его назойливого ветерана кулаком по лицу.
Мучитель вовремя отпрянул назад, и кулак офицера рассек воздух у него перед носом. За долгую службу седой солдат хорошо усвоил, как следует будить господ и с какими опасностями это ответственное поручение сопряжено. Пока тело сонного офицера медленно и нехотя принимало вертикальное положение, ветеран не только успел ввести командира в курс случившегося, но и благоразумно удалился на безопасное расстояние, то есть дошел уже до двери.
– Ну, рассказывай, что стряслось? Дикари объявились? – произнес все еще не проснувшийся лейтенант, позевывая и потирая пальцами желающие вновь закрыться глаза.
– Никак нет, ваш благородь, не объявились, – отрапортовал ветеран. – У нас другая беда! Если бы дикари, а так еще хуже…
Вполне разумный и вполне уместный вопрос «Так такого же лешего ты, болван, меня разбудил?!» застрял в горле у мгновенно проснувшегося офицера. Что могло быть хуже, чем нападение дикарей, не дождавшихся возвращения оставленных в шахтерском поселке воинов. Глупо ведь предположить, что урвасы впятером перебили всех поселенцев, численность которых, судя по количеству домов, была не менее семидесяти человек. За последние сутки лейтенант стал суеверен, он всерьез считал, что его преследует злой рок. После такого заявления солдата командиру показалось, что судьба опять взялась за свои жестокие игры, что в ее арсенале нашлось куда более действенное оружие, чем пятеро кровожадных безумцев.
– Ну, и что ты замолк, болезный? Давай, рапортуй, что за беда такая-эдакая приключилась? – Лейтенант остался внешне невозмутим и насмешлив, хотя его вновь начинало трясти от иррационального страха и беспокойства.
– Те, четверо, которых я в шахту послал, – почему-то вдруг перешел на шепот ветеран, – так вот, они вернулись сами не свои и тут же бедокурить начали. Мы с ребятами троих утихомирили, а один в лес убег… Совсем ополоумел, Фила-прохвоста чуть не загрыз!
– Пойду сам погляжу, – тяжко вздохнул командир отряда, встал с кровати и, застегиваясь на ходу, направился к выходу. – От тебя, дурня, все одно толкового объяснения не дождешься…
– А еще, еще, ваш благородь, часовые со стен пропали… Все как один исчезли! – прокричал ему старый солдат вслед.
Яркий свет солнца не резанул по глазам лейтенанта, как это обычно бывает, когда выходишь из темноты. И дело даже не в том, что день был пасмурным и непогожим. Офицер проспал до самого позднего вечера, хотя лично ему показалось, что он только прилег и был тут же бесцеремонно разбужен. Глаза юноши не заболели, не заслезились, и в этом был плюс, который, однако, был тут же перевешен огромным минусом. Стоило лишь лейтенанту шагнуть за порог, как его чуткий нос был оскорблен отвратительным запахом. В воздухе витало дурное амбре, состоящее из нескольких ароматов: вонь давно не стиранных портянок, смрад гниения мертвой плоти и запах мокрой собачьей шерсти. Откуда взялась первая составляющая сводящего с ума аромата – не стоило и гадать, ответ был очевиден. А вот второй и третий компоненты никак не должны были присутствовать в воздухе: мертвые тела после боя были тут же зарыты, а собак в поселении уже давно не водилось, хоть мокрых, хоть сухих. Но это, к сожалению, была далеко не единственная загадка.
