Дана екнуло сердце. Неужели Настя?..
– Некая сестра Агна, – небрежно продолжил Шпренгер. Бросил косой взгляд на монахиню, та еще ниже опустила голову, страшась гнева инквизитора. – Не так давно сестру Агну подозревали в бесноватости, но мать Анна лично поручилась за нее. Вот что бывает, когда слуги божьи проявляют излишнюю мягкосердечность! Ступай, Клинок.
На душе было тяжело. Неужели подруга стала жертвой вервольфа? Но тело не было найдено. Сбежать не могла, она твердо обещала этого не делать.
В казарме уже царила утренняя суета. Ученики натягивали обувь, умывались, плеская в лицо ледяной водой из бочки, переговаривались вполголоса.
– Что ты так мрачен, мой дорогой друг? – с улыбкой спросил Андреас.
Одиллия ведь его сестра, вспомнил Дан. Пришлось рассказывать барону о ее исчезновении. Андреас побледнел:
– Моя Одильхен… Любимица всей семьи… Мать будет вне себя от горя…
Настя
Боль сидела в затылке, вонзала щупальца в шею, плечи, раскатывалась слабыми отзвуками по всему телу. Настя с трудом разлепила глаза, но увидела лишь темноту, полную и абсолютную.
Сознание возвращалось тяжело, память не желала просыпаться. Наконец вспомнился подвал, комната с зеленым светом, парящий идол, странные живые стены…
Настя ощупала затылок, пальцы ощутили запекшуюся коркой крови рану. Беспокоила темнота вокруг – настоящая, или, может, она ослепла от удара? Несмотря на боль и страх, она чувствовала какое-то непонятное облегчение. Вскоре поняла: голоса ушли, их не было, никто не шептал на ухо, не пытался завладеть разумом. Впервые за долгое время она могла мыслить свободно, не тратя силы на сопротивление призракам.
Волноваться пришлось недолго: раздался щелчок замка: судя по звуку, ключ повернули два раза против часовой стрелки, и один раз – по, скрип двери, и мрак расступился под светом факела. К Насте подошел высокий человек в темном одеянии. Лицо его было скрыто под маской, голову покрывал глубокий капюшон.
– Кто ты? – простонала Настя.
Человек молча поставил на столик перед нею кувшин с водой и тарелку, на которой лежал большой кусок хлеба и вареное мясо.
– Поешь. Ты должна быть готова. – Голос под маской звучал глухо, невыразительно.
В горле першило. Настя подняла кувшин, стала жадно глотать воду, проливая на платье.
– Поешь, – настаивал человек в маске.
Девушка отщипнула хлеба, прожевала, с трудом проглотила. Горло сжала тошнота. Сотрясение мозга, скорее всего, подумала Настя. По затылку ей здорово врезали.
Незнакомец установил факел в скобы на стене. В красноватом свете Настя разглядела свое новое обиталище – маленькая комната без окон, каменные стены. Холодный очаг в углу, скамья с соломенным тюфяком, служившая постелью. Больше ничего.
Человек склонился над очагом, разжег огонь. Вскоре в комнате потеплело. Он молча вышел, вскоре вернулся в сопровождении двух мужчин, которые принесли и поставили посреди комнаты наполненную горячей водой бочку.
Слуги вышли. Человек в маске навис над Настей, критически оглядел ее:
– Встань.
Она поднялась, с трудом удержалась на ногах: голова закружилась. Человек протянул руку, девушка сжалась – сил сопротивляться не было. Твердые холодные пальцы коснулись щеки, пробежались по шее. Человек одобрительно кивнул, снял с Насти монашескую шапочку, размотал платок, принялся стягивать платье. Она протестующе застонала.
– Молчи. Стой спокойно.
Он освободил Настю от одежды, взял за плечи, заставил повернуться, осмотрел со всех сторон, словно барышник – лошадь.
– Ты девственна?
Настя хотела ответить что-нибудь неприлично-язвительное, но вовремя вспомнила, что находится в теле юной аристократки, да и положение у нее не располагающее к шуткам. Молча кивнула.
– Это проверят. – Глухой голос прозвучал угрожающе. – И если нет… Вымойся.
Решив не спорить с жутковатым мужиком, она послушно залезла в бочку. Человек подал ей кусок полотна и плошку с настоем мыльного корня. Настя подняла руки, чтобы вымыть голову, и вскрикнула: плечо отозвалось резкой болью.
– Я помогу.
Человек подошел сзади, осторожно намочил волосы девушки, осмотрел разбитый затылок, промыл рану. Вода в бочке сделалась мутно-розовой. Намазал волосы мыльным настоем, осторожно помассировал голову, ополоснул водой из кувшина. Затем перешел к плечам, груди – тер куском ткани. Действовал аккуратно и деловито, отстраненно – в его движениях не было никакой чувственности, ни намека на мужской интерес. Скорее, это походило на обращение с очень ценной, но чужой, не вызывающей никаких эмоций и воспоминаний, вещью.
Вымыв девушку, человек помог ей выбраться из бочки, обтер льняной тканью. Подал белую рубаху:
– Надень.
Настя облачилась в одеяние из тонкого полотна.
Человек кивнул:
– Хорошо. Вот, накройся. – И протянул одеяло из волчьего меха.
Приказал вынести бочку, потом выдернул из-за пояса сердито звякнувшие кандалы, надел их на запястья девушки, закрыл. Вынул факел из скобы, молча вышел. Заскрежетал, проворачиваясь, ключ в замке – два раза против часовой стрелки, один раз по часовой. Настя осталась одна в темноте.
Они ищут не там. Всегда не там. Хватают не тех. Забавно наблюдать за человеческой суетой. Страх, боль, предательство – хорошая почва для того, что должно вырасти на месте города. Пока он, вервольф, господин Равенсбурга. Но очень скоро явится истинный повелитель.
Сенкевич
– Так куда, ты говоришь, прогуливаешься по ночам?
Человек, подвешенный на дыбе, выкашлял из разбитого рта что-то невнятное.
– Повтори. – Сенкевич взмахнул кнутом.
– Я не помню, – прорыдал человек.
Еще удар. И еще.
– Прости меня, господин, но я и правда не помню…
Сенкевич отбросил кнут, отер пот со лба, с омерзением почувствовал во рту привкус крови. Кровь… Она сейчас везде – на губах, на руках, на этом вот уроде, который шляется по ночам неизвестно где.
На окраине Равенсбурга, в заброшенном доме он организовал собственный орден, свою инквизицию, и пытал, и бил нещадно, страшнее еще, чем монахи, – искал вервольфа.
Со всех концов города к нему стекались слухи и доносы, его сеть работала на полную мощность. Сенкевич не хватал кого попало по оговору соседей, нет, он проводил расследование, анализировал, так что в его пыточную попадали только настоящие подозреваемые.
Этого ремесленника видели, когда он в лунную ночь бродил по пустырю. Сенкевич не доверил допрос Клаусу, хотя злобный демонолог с удовольствием этим бы занялся. Он и сейчас присутствовал при пытке, злорадно улыбаясь при каждом стоне и крике. Аарон, напротив, старался держаться подальше от пыточной. Сенкевич и не настаивал, пощадил нежную душу алхимика.
Спустя некоторое время стало ясно: подозреваемый – безобидный лунатик, да еще и психически неполноценный.
– Опять не то, – сплюнул Сенкевич. – Убрать.
Клаус понятливо кивнул, отвязал несчастного от дыбы, подхватил под мышки. Сенкевич отвернулся, стараясь не обращать внимания на хрип агонии. Нельзя оставлять свидетеля в живых – при случае расколется инквизиторам.
Вскоре труп, надежно упакованный в холщовый мешок, занял место в углу, дожидаясь глубокой ночи, когда его вынесут и закопают.
– Готово, Гроссмейстер, –
