Увеличилось число отъезжавших. На пути своем часто должны были они слушать упреки крестьян за оставление столицы. «Куда бежите? аль Москва в невзгодьи вам не мила?» – говорили крестьяне удалявшимся из нее. Одного казенного имущества вывезено из Москвы на 63 000 подвод. В ночи с 30-го на 31-е отправили в Нижний Новгород колодников, на которых потом Наполеон бесстыдно взвалил зажжение Москвы. Пустела столица, но остававшиеся в ней не робели и толпились у арсенала, где продавалось всякое оружие дешевой ценой: ружье и карабин по 2 и по 3 рубля, сабля, пика, кортик по рублю и дешевле. «Народ Москвы и окрестностей, – писал Граф Ростопчин от 29 Августа[309], – будет драться отчаянно в случае приближения нашей армии, которая теперь уже в 87 верстах отсюда». Главными действовавшими в Москве лицами были Архиерей, Сенат и Граф Ростопчин. Народ смотрел на них, ждал, что они станут делать, внимал проповедям первого, читал воззвания последнего. До 29 Августа Сенат не закрывал присутствия, что во многом способствовало к успокоению жителей, ибо в мнении Русского народа, со времени Петра Великого, Сенат сохраняет особенную важность. Полагая, что Князь Кутузов даст сражение под Москвой, Граф Ростопчин и Преосвященный согласились идти на Три Горы с крестным ходом, для приготовления и благословения народа и воинства к решительной битве. Достопамятное воззвание, изданное по сему случаю Графом Ростопчиным, было следующего содержания: «Братцы! сила наша многочисленна и готова положить живот, защищая Отечество, и не впустить злодея в Москву. Но должно пособить, и нам свое дело сделать. Грех тяжкий своих выдавать. Москва наша мать. Она нас поила, кормила и обогатила. Я вас призываю именем Божией Матери на защиту храмов Господних, Москвы, земли Русской. Вооружитесь, кто чем может, и конные и пешие; возьмите только на три дни хлеба; идите со крестом; возьмите хоругви из церквей и с сим знамением собирайтесь тотчас на Трех Горах; я буду с вами; вместе истребим злодея. Слава в вышних, кто не отстанет; вечная память, кто мертвый ляжет; горе на страшном суде, кто отговариваться станет!»
Прибыл из Вифании в Москву 75-летний Митрополит Платон. По обширному уму, окрыленному теплой верой, и увлекательному красноречию был он предметом благоговейного почитания паствы и не хотел оставить ее в тогдашнем бедствии. Хотя он изнемогал под бременем лет и болезней и уже был уволен от управления епархией, однако думал, что его присутствие необходимо в столице для укрепления сердец, колебавшихся между страхом и надеждой. Разнесся слух, что сам Платон выйдет на Три Горы. Мысль сия таилась в сердце архипастыря, но язык его уже коснел, глаза тускнели, и он едва мог передвигать ноги. Старец скорбел о бессилии своем. Прибытие его в Москву обнаружило только последний порыв любви его к Отечеству. Услышав о движении войск наших от Можайска к Москве, Платон встревожился, целый день не вкушал пищи, но не хотел выезжать из Москвы. Говорили ему, что армия отступает к Москве, а неприятель идет следом за нею, что для спасения России, может быть, и Москва будет уступлена, но Платон твердил: «Что враги мне сделают?» – и оставался в Москве, тогда как таборы неприятельские были уже недалеко от Дорогомиловской заставы. Августин приехал к Митрополиту и убеждал его удалиться. Долго не соглашался Платон. Наконец он упал на колени перед образом Спасителя, молился со слезами, сам не мог встать: его подняли; карета уже была готова; его посадили в нее и повезли, вечером 31 Августа, с Троицкого подворья прямо в Вифанию.
Прошел Август. «До 26-го числа, – доносил Граф Ростопчин, – я употребил все средства к успокоению жителей и ободрению общего духа, но поспешное отступление армии, приближение неприятеля и множество прибывающих раненых, коими наполнялись улицы, произвели ужас. Видя сам, что участь Москвы зависит от сражения, я решился содействовать отъезду малого числа остававшихся жителей. Головой ручаюсь, что Бонапарт найдет Москву столь же опустелой, как Смоленск. Все вывезено, Комиссариат, Арсенал. Теперь занимаюсь ранеными, которых ежедневно привозят до 1500»[310]. Донесение свое Граф Ростопчин заключил следующими словами, которые суть самое верное изображение чувствований, исполнявших тогда всех Русских, Монарха и подданных Его: «Да будет слово: мир далеко от Вашего Величества. Русские восприимут свое место во вселенной, и Вы восторжествуете над Вашим врагом. Может быть, это сбудется скоро. Ваши подданные проливают кровь и не скорбят. Господь Бог не введет Вас во искушение. Вы будете избавителем света». Благодаря Графа Ростопчина за действия его, Государь отвечал: «Вам легко представить себе все, что во Мне происходит. Но Меня не оставляет надежда на Провидение, мужество наших войск и дух нашего достопочтенного народа. С постоянством и помощью Божией, мы поборем чудовище, которое губит Европу».
Настало 1 Сентября, день, предшествовавший пленению столицы. От раннего утра видели в Москве сооружение укреплений близ Поклонной горы, скопление у Дорогомиловской заставы войск, коими покрывалась вся окрестность; наконец, при закате солнца, зажглись бивачные огни. Народ не сомневался в близком сражении. Тысячи спешили в арсенал за оружием. В тот день его раздавали даром. Кто не хотел идти в арсенал, отдавал последние деньги за оружие, продававшееся чрезвычайно высокой ценой. Августин совершал литургию в Успенском Соборе. Во время служения он проливал слезы, вместе со всеми предстоявшими. Собор был полон молельщиков и рыдания. Обрекаясь умереть за родину, многие напутствовали себя приобщением Святых Тайн. Духовенство готовилось, с хоругвями и иконами, идти на Три Горы, куда стекались для защиты Москвы, вооруженные кто чем мог, ружьями, пиками, топорами, крича в один голос: «Да здравствует батюшка Александр Павлович!»[311] К вечеру на сборном месте было уже множество народа, ожидавшего там Графа Ростопчина и Преосвященного. Другие толпы теснились около подворья Архиерейского, говоря, что неприятель уже вступает в Москву. В таком положении была верная Москва, когда в 8 часов Графу Ростопчину вручили следующее письмо от Князя Кутузова, отправленное после военного совета в Филях: «Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение вынуждают меня с горестью Москву оставить. Армия идет на Рязанскую дорогу. Посему покорно прошу вас прислать мне с сим же адъютантом моим Монтрезором сколько можно более полицейских офицеров, которые могли бы армию проводить чрез разные дороги на Рязанскую».
Исполнив поведение Фельдмаршала, Граф Ростопчин приказал всем воинским командам и ведомствам выступать из Москвы, сняв предварительно караулы, что было сделано в 4-м часу пополуночи. Все подводы, какие только можно было найти, употребили для отвоза больных и раненых. Полиции и пожарной команде с трубами велено отправиться во Владимир. Посланы чиновники разбивать бочки с вином на винном дворе и жечь на Москве-реке все барки с частным и казенным имуществом, которые не успеют уйти до вступления неприятеля. Тогда же, среди темноты осенней ночи, Августин взял из Успенского Собора Владимирскую Богоматерь, а из часовни от Воскресенских ворот Иверскую и уехал из города. Вокруг столицы пылали села, деревни, биваки. Огромное зарево разливалось во мраке. По Владимирской дороге тянулись обозы и раненые, толпились пешие и конные. По ней ехал Архипастырь и слышал укоризны от встречавшихся крестьян за оставление паствы, подобно наемнику. То был патриотический ропот Русских: силу и могущество Государства полагали они в Москве. «Когда уж не устояла Москва, – говорили православные, – где устоять России!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
